Чешские повести и рассказы - Карел Новый

Тонда грязно выругался и вскочил:

— Убирайтесь, чтоб я вас не видел. На сегодня я свое сделал!

— Нет, не сделал! — орал Ченда.

— Не устраивай представление, — со злостью сказал Штефан. — И зачем мы тогда столько вкалывали? Мог бы ругаться и там, на месте. Для этого не стоило смываться. Давай собирайся. Не тяни! Работа ждет!

— Вода идет, ты что, не слышишь! — кричал Методий. — Нашли время ругаться!

— Никаких нервов с тобой не хватит, а я-то думал, ты парень стоящий, — сказал Климек и быстро вышел за дверь.

— Дрыхни, будить тебя не будем, — зло бросил Штефан выбегая.

— Если ты думаешь, что больше толку смотреть на мокрые косяки, то пожалуйста. Или смотри на нас и смейся. Смейся, смейся, потому что мы, идиоты, лезем в русло навстречу волне, — сказал Ченда, грохнув дверями.

В фургон натекли грязные лужи. Тонду била дрожь от холода. Он взял полотенце, но тут же со злостью бросил его на постель. Все равно, вытирайся не вытирайся.

Из окна виднелось русло. Он молча глядел туда, злясь от чувства унижения. Молот поднимался медленно, и то четверо отчаянно старались удержать ритм. Штефан вел счет, но и он уже не спешил, усталость взяла свое, сил хватило только тянуть веревку.

Здесь, под крышей, обсохнув, Тонда стал согреваться. Но вскоре все-таки открыл двери и медленно вышел. Он до сих пор не осознавал, что может натворить волна, и шел лениво, наперекор себе, с трудом подавляя злость. В каждом его шаге чувствовалось, как ему противно идти и что больше всего ему сейчас хочется спать в фургоне. Тонду жгли слова, высказанные ему прямо в лицо, словно они имели право обвинять его. Он сыт всеми этими речами, замечаниями и поучениями. Вкалывают как психи, ливень не ливень. Шестьдесят свай в таком аду, сплошная каторга! А денег! От злости он хмыкнул. И еще его во всем винят, делают из него козла отпущения. Совсем помрачнев, Тонда прибавил шаг. Они уже давно вбивали сваю, когда он взялся наконец за веревку. Молот сразу взлетел вверх, и свая глубже ушла в землю. Штефан упорно вел счет в том же темпе.

— Считаешь, как на похоронах, — буркнул Тонда.

— Не лезь ко мне, иди к черту! — проворчал Штефан. — Считай сам, ты ведь уже отлежался.

Тонда скривился, словно глотнул полыни, и начал считать. Он дрожал от холода, поскользнулся в грязи и зло заорал:

— Шеф, здесь шею можно свернуть!

— Каждый может свернуть, не только ты! — прокричал в ответ Климек, но никто его не слышал, гроза всех оглушила. Фиолетовые зигзаги молний били в землю. Пронзительный грохот усиливался, отражаясь от берегов.

Тучи ползли одна за другой, разрываясь, и из разрывов хлестали потоки холодного дождя. Оловянно-серый пояс обвивал деревья, ивы гнулись, их ветви тянулись к земле, верхушки ольхи резко раскачивались на ветру. Гроза достигла апогея.

В Тонде все бушевало. Если бы за тот единственный день, что он остался дома, Климек не наделал ему неприятностей, ему, вероятно, не лезли бы сейчас в голову эти мысли. И чего они пристают, словно имеют какое-то право? Смена кончилась, он может на все наплевать и любоваться видом из окошка. Ну и что, если ни одна работа не нравилась ему и хоть он и мастер на все руки, но все равно карманы были пусты? Он жил легко, так зачем ему вкалывать до упаду, все равно за это никто не заплатит. И совсем ни к чему надрываться. Пусть вкалывают те, у кого полно детишек. Чтобы зря не говорили, можно делать свое дело полегоньку-потихоньку, но рисковать шеей из-за двух свай — это уже слишком.

Они тянули веревку вверх-вниз, вверх-вниз, работали из последних сил, чтобы поскорее выбраться из русла. Эти четверо работяг сидели у него в печенках. Насколько легче было под крышей, чем здесь, в грозу, да еще у них на глазах. А они даже и не взглянули на него, когда он вернулся. Может, считали, что так и нужно? Просто уступили ему место у веревки, чтобы он мог тянуть вместе с ними. А теперь все тяжело дышали, ловили ртом воздух и думали только о том, когда же все кончится.

И Тонде хотелось, чтобы все уже было позади. Он повторял про себя: «Хочу, чтобы все уже было позади». Что уж теперь делать. Обратно не пойдешь.

Штефан тянул что было сил. И думал только о сухом фургоне. О завтрашнем отъезде он уже и не вспоминал. Гроза словно лишила его последних сил. Кроме Тонды, все держались на пределе. У Штефана было дурацкое чувство, что он должен тянуть эту веревку, не имея на это сил. Усталость овладела всем его телом.

Климеку надолго запомнилось ощущение, охватившее его, когда гроза грохотала вовсю, трясла кустарник на берегу и пыталась вывернуть копер. Ему казалось, что вот-вот он упадет, в его голове бушевала своя гроза, но яростное упорство бригады, когда каждый боялся упасть первым, вернуло его к остальным. Он тянул веревку, и молот падал вниз, бил, сыпались искры. Все стали одним целым, всех подгоняла одна мысль: кончить, выбраться на берег, обогреться. Они шлепали в воде в парусиновых ботинках, холод сотрясал их тела, как электрический ток.

Тонда тащил последнюю сваю, постанывая от напряжения. Ему казалось, что он не выдержит, бросит сваю и с криком уйдет. Но вот поставили и ее и начали вбивать.

— Последняя! — крикнул Методий, словно не веря. У размытого берега копер не удержался на неровных рельсах и пришел в движение.

Бух!.. Бух!..

Берег был скользким, как змея, и ноги у парней разъезжались, когда они тянули мокрую веревку.

— Климек, копер едет! — закричал Методий, сморщился и отскочил. Все испуганно бросились в разные стороны, кто куда. Копер неудержимо съезжал с рельсов, вот он наехал на сваю и зарылся в грязь. Свая покачнулась, легла наискось и не прижалась плотно к берегу.

— Вы что, с ума сошли? — заорал Ченда, бледный и дрожащий.

Копер укрепили, чтобы он стоял неподвижно. Молот был тяжелый, и в этой суматохе никто его не поднял и не насадил, чтобы вбить последнюю сваю.

— Шеф, давай попробуем! — снова закричал Ченда. Он полез в грязь, нащупывая молот. — Давай!

Климек почти без сил, еле переставляя ноги, побрел к Ченде.

— Плевать мне на работу в такой слякоти! — сказал Тонда.

Никто не ответил. Методий в мокрых и дырявых штанах сделал знак головой — молот из русла не идет.

В верхнюю дамбу, сооруженную из досок и бревен, проникла вода. Она