«Вагнер». «Проект К»: через ад к свободе - Андрей Ященко

– А есть те, кто без рук, без ног, но проходит протезирование и возвращается?

– С каждым днем их всё больше. Это говорит о том, что они не просто за справку об освобождении тут были, а реально по зову сердца. Ко мне неоднократно обращались пациенты во время обходов, которые говорят: «Доктор, сделайте мне протез качественный, и я готов идти дальше, готов воевать». С этим я сталкиваюсь часто.

– Чем этот конфликт отличается от других?

– Это самый масштабный, самый тяжёлый и самый ожесточённый конфликт за последние десятилетия и даже больше. Я думаю, со времен Великой Отечественной войны таких конфликтов у нас, наверное, и не было. Рано ещё оценивать масштабы в плане сравнения с Великой Отечественной войной, но то, что я сейчас вижу своими глазами, – это, конечно, беспрецедентное действие. И те потоки санитарных потерь, с которыми мы сталкиваемся каждый день, говорят о том, что масштаб этой войны не имеет аналогов, во всяком случае, в ретроспективе последних пятидесяти лет точно.

– Почему вы здесь?

– Я работал на другом направлении, в другом регионе. И когда встал вопрос о том, что необходимо усиливать медицинскую группу именно здесь, когда увидел, как мои врачи без сомнения за секунду принимали решение о том, что они едут сюда, я не имел права не поехать тоже. На мой взгляд, это место, где я могу помочь своему государству, нашей компании. Я был обязан использовать эту возможность. Я не военный человек, не умею держать в руках оружие, наверное, я слабый боец для передовой. Я помогаю фронту тем, что умею делать лучше всего – возвращаю бойцов в строй, восстанавливая их силы. Мы, те, кто работает в тылу, чувствуем себя полноценными участниками событий. Наш главный принцип – внести свою лепту, свой вклад, потому что оставаться в стороне просто невозможно. Если мы сейчас не будем действовать, беда рано или поздно коснется всех, а этого нельзя допустить. У каждого из нас есть семьи, дети, есть понимание, что такое Родина, что такое Россия. Мы ясно видим, что произойдёт, если мы сегодня не удержим эти рубежи и позволим врагу пройти дальше. Может, это звучит пафосно, но это искренне. Я не преувеличиваю, говоря, что практически все ребята из нашей медицинской группы разделяют эти же убеждения.

В местах, где жизнь и смерть разделяет лишь мгновение, люди порой сталкиваются с удивительными зигзагами судьбы. Марина Владимировна никогда не имела отношения к ЧВК и к войне в целом. Но, как и десятки других медработников, она попала в тот самый прифронтовой госпиталь, где я наблюдал, как спасают искалеченных в бою парней. В 59 лет, взяв отпуск, поехала на фронт из Москвы. Всю жизнь Марина Владимировна работает в институте Герцена в Москве.

Марина Горбачева – медсестра прифронтового госпиталя. Фото Данила Поваров

– Руководитель вышел к нам и говорит: это не совсем обычная командировка, не совсем обычный контингент, будьте готовы к тому, что 89 процентов ваших пациентов будут ВИЧ-инфицированы, с гепатитами и почти 100 процентов – «тюрьма-матушка».

– Что вы в этот момент подумали? Не было желания отказаться?

– Нет, решение было принято. Мы выехали на автобусе, плюс было два КамАЗа с техникой и машина скорой помощи. Всё оборудование везли с собой, абсолютно всё. Приехали, нам открыли больницу, она много лет не работала. Говорят, вот, пожалуйста, мойте, готовьте. В три часа дня зашли в здание и сразу распределились. Нам принесли вёдра, тряпки. Начали отмывать десятисантиметровый слой пыли, сухую листву убирать. Мы мыли, мыли, мыли… этаж за этажом, там их пять. Убрали всё, думали хоть чайку попить, а нам говорят: «Вы не расслабляйтесь, в ночь надо работать». Мы приехали, не спали… А вечером первых раненых привезли… Я понимаю, что спать никто не будет. Сразу задействовали операционные.

– А вас инструктировали, как с ребятами из зон общаться?

– Нам сказали так: «Это тюрьма, это агрессивные, злобные люди, которые засекречены, у которых нет имен, только позывные». Первые дни каша такая в голове из позывных. И, когда пришла первый раз, нам нельзя было никаких цепей, чтобы за что-то тебя можно схватить, обо что-то ударить. Когда я увидела этих совершенно растерзанных парней, нам с ними нельзя было даже говорить ни о чём, только по делу. Укол сделала – отошла.

– Что для вас было самым тяжёлым?

– Физически, наверное, уставали. Очень уставали. Там не было санитаров. Средний персонал – медсестры – делали всё. Уколы, капельницы, перевязки, меняли калоприемники, мочеприемники, потом всё это носили на помойку. Вот так. Понимаете? Зима, туда на тележке не поедешь. Но на все эти сложности не обращали внимания. Для меня первым потрясением, наверное, было… Когда с Ромкой трагическая история произошла. Тяжело мне было после этого. Он поступил, у него ранение было где-то возле копчика, еще и контузия спинного мозга.

Говоря я Ромке, Марина Владимировна погружается в себя. Глаза наполняются слезами. Я понимаю, что история этого парня задела ее до глубины души.

– Ниже пояса был парализован. Не мог ходить в туалет, не мог писать и всё остальное. Огромная рана, которая ещё и болела при каждом движении. Он всё время жаловался, его вынесли в коридор, не помещался на кровати в палате… Ромка – детдомовский мальчишка. Мы с ним разговаривали, хотя нельзя было. Я его кормила. Встать он не мог, сразу боль до крика. Мы с ним приспособились есть: я его на руках держала и кормила. А потом я была внизу, бежит какая-то санитарка и говорит: «Иди, Ромку куда-то увозят». Поднимаюсь, на него уже бушлат надели, шапку. Может, об этом не нужно говорить, но забыть это никак не могу. У него глаза полные ужаса, звериный ужас прямо. Он говорит: «Я так боюсь, они мне сказали, что повезут меня в Москву, но я же не дурак, одного меня никуда не повезут, куда меня одного, если столько тяжёлых». Я его пыталась как-то успокоить, что если в Москву, то есть хоть какие-то перспективы. Ты же понимаешь, тут с твоей ситуацией очень сложно справиться. И его увезли. Мы с ним попрощались. Ему было 25 лет 19 января. Напечатали выписку, всё как положено, с этим диагнозом, анамнезом, который собрали. Эта выписка долго-долго лежала между бумагами у нас. А потом я наткнулась на эту выписку у нас в бумагах через какое-то время. Мне всё