Военная разведка России в борьбе против Японии. 1904-1905 гг. - Евгений Юрьевич Сергеев

японцев в районе, соседнем с расположением наших войск, и которые могли бы иметь срочный характер, безотлагательно сообщать ближайшим от него нашим военным начальникам или лично, или через нарочных посыльных»[211].

К сожалению, тщательно разработанный план впоследствии подвергся коррекции, вызванной отходом русских войск вглубь Маньчжурии после поражения в бою под Тюренченом 18 апреля (1 мая) 1904 г. Поэтому Н. И. Ким, хотя и с тем же заданием, направился не в Корею, а в Приамурский военный округ.

Документы свидетельствуют, что одним из лучших секретных агентов Павлова в самой Японии являлся французский журналист Бале, который кроме всего прочего использовался командованием для заполнения информационного вакуума о Стране восходящего солнца среди штабных чинов:

«Как отлично владеющий японским языком и будучи выдающимся знатоком японской армии, а также народного быта, истории и литературы Японии, – подчеркивали составители итогового отчета разведывательного отделения Управления генерал-квартирмейстера, – г-н Бале принес нам большую пользу своими сообщениями о японской армии, переводами статей из японских газет военного содержания и чтением ряда лекций о Японии в штабе главнокомандующего и в штабах 1, 2 и 3-й армий. Лекции эти были напечатаны для распространения между офицерами, весьма поверхностно знакомыми с нашим противником»[212].

Ранее уже говорилось о роли российских консулов в сборе информации и вербовке агентуры, которое принадлежало российским консулам на территории Цинской империи. По свидетельству источников, они «тоже доставляли сведения о противнике, хотя и случайного характера, но нередко весьма интересные и ценные»[213].

В этой связи заслуживает внимание одна из секретных телеграмм Павлова из Телина, полученная В. И. Харкевичем 26 августа (8 сентября) 1904 г. Отправитель телеграммы упоминал о посещении генерального консульства России в Шанхае «приличным на вид немцем, который сообщил консулу Клейменову, что только что прибыл из Японии, что будто бы он состоит тайным агентом наших военных властей, что находится в секретных сношениях с генералом Куропаткиным, адмиралом Скрыдловым (начальником владивостокской эскадры. – Е.С.) и нашим военным агентом в Берлине полковником Шебеко; что он бывший германский морской офицер, что действительной своей фамилии назвать не может, но что условная фамилия его Беккер». Из дальнейшей беседы с посетителем выяснилось, что им направлены Куропаткину четыре связника с подробными донесениями о положении дел на Японских островах, в частности, о призыве в действующую армию 9 тыс. чел. резервов[214].

Нам неизвестно, чем закончилась описанная история, однако в архивном деле отложилась ответная телеграмма Харкевича Павлову о том, что германский подданный по фамилии Беккер русской военной разведке неизвестен[215].

Ценные услуги военной разведке продолжал добровольно оказывать член правления Русско-Китайского банка статский советник Л. Ф. Давыдов, работавший до войны в Японии[216]. Свое служебное положение он использовал не только для сбора данных стратегического характера, но и выполнения различных конфиденциальных поручений. Главным информатором Давыдова являлся секретарь японского военного агента в Чифу, с которым был связан помощник статского советника, служащий того же банка Фридберг. По мнению офицеров разведывательного отделения, поступавшие сведения «отличались всегда большою достоверностью и интересом»[217].

Любопытно отметить еще одно направление тайной деятельности Давыдова, совсем не соответствовавшее статусу респектабельного банкира, а именно, организацию диверсий в тылу неприятеля посредством уничтожения его складов, взрывов мостов и порчи железных дорог. В итоговом отчете разведывательного отделения Управления генерал-квартирмейстера, к примеру, упоминается поджог японских лабазов в местечке Шахэцзы 1 (14) октября 1904 г.[218]

Отдельного анализа заслуживают специальные мероприятия по сбору сведений о противнике из печати, хотя они, по мнению генштабистов, скорее относились не к «дальней», а к «ближней», то есть тактической разведке. В то же время специфика издания газет и журналов, отражавшая временной лаг между событием и его интерпретацией, не позволяет, на наш взгляд, согласиться с подобной трактовкой. Поэтому логичнее классифицировать данное направление служебной деятельности как сферу стратегической разведки.

Исчерпывающая характеристика положения дел в ней дана составителями итогового отчета Управления генерал-квартирмейстера при главнокомандующем со ссылкой на редакционную статью газеты «The Japan Times»:

«С первых же дней войны японская печать получила беспрекословное приказание правительства (выделено в документе. – Е.С.): хранить в тайне все, что касается организации, мобилизации и передвижения морских и сухопутных сил их родины.

Правительство предостерегало прессу от разглашения военных тайн, подчеркивая, насколько печать может вредить военным операциям, ссылаясь на примеры последней японо-китайской войны. Оно взывало к патриотизму печати не оглашать никаких сведений, которые, как бы они ни были интересны для публики (выделено в документе. – Е.С.), могли даже одними намеками принести пользу противнику, давая ему указания о намерениях или предполагаемых движениях японцев.

Насколько честно японская печать отозвалась на призыв правительства, красноречиво доказано той непроницаемой тайной, которой были окутаны все движения кораблей адмирала Того и армии маршала Оямы»[219].

По признанию самих российских генштабистов, сведения стратегической важности об организации и численности вооруженных сил Японии попадали на страницы печати крайне редко, что опять-таки разительно контрастировало с ситуацией в России:

«…В то время как наши газеты, не исключая и официальных, – утверждалось в том же отчете, – с поразительной откровенностью сообщали сведения от себя и перепечатывали официальные распоряжения о составе и численности, усилении, группировке армий, мобилизациях в России, провозоспособности железной дороги и т. п. (яркими примером может служить публикация в «Новом времени» срока прибытия на фронт русской 53-й пехотной дивизии с указанием отряда, в который она была включена, и места дислокации. – Е.С.), японская печать хранила обо всем, касавшемся войны, глубокое молчание, военная цензура, единая для всей Японии, не пропускала даже зачастую имен начальников, не говоря уже о номерах частей и названиях пунктов. Японский Главный штаб сознавал, что недостаточно организовать разведку, но еще необходимо затруднить противнику таковую»[220].

В дополнение к указанным мерам у японцев на протяжении всей кампании было запрещено посылать телеграммы личного характера через полевые телеграфные учреждения армии[221]. Кроме того, закрытость прессы Страны восходящего солнца осложнялась незнанием восточных языков подавляющим большинством офицеров Генерального штаба, составивших штат разведывательного отделения, особенно в первые месяцы войны.

И все же отдельные, разрозненные данные о японской тактике, духе военнослужащих, армейском быте можно было почерпнуть даже из осторожной на высказывания прессы сынов Ямато, но больше из корреспонденции западных журналистов. Для этой цели офицеры как разведывательного, так и цензурного отделений штаба А. Н. Куропаткина занимались составлением информационных досье на основе газетных вырезок.

Ситуация изменилась к лучшему только после привлечения к подготовке дайджестов прессы переводчиков из числа гражданских лиц: студентов Восточного института и иностранных подданных.

Новой попыткой объединить усилия штабов и ведомств по координации «дальней» разведки стала передача этого направления генерал-майору В. А. Косаговскому, который, напомним,