Военная разведка России в борьбе против Японии. 1904-1905 гг. - Евгений Юрьевич Сергеев

хорошо знал регион с 1900 г., будучи в течение двух лет главноуправляющим «Русского лесо-горнопромышленного торгового общества» на р. Ялу. Пользуясь особым расположением Е. И. Алексеева, Мадритов не только проводил разведку силами своей конной группы численностью около 500 чел., действуя партизанскими методами в отрыве от основных сил, но и посылал в тыл японцам лазутчиков из числа маньчжур, корейцев или китайцев (ханьцев). Основанием для рейдов его отряда по корейской территории стало решение совещания в Мукдене, которое состоялось под председательством наместника 19 февраля (2 марта) 1904 г., то есть еще до приезда А. Н. Куропаткина на фронт, о проведении диверсий на японских коммуникациях[260].

Оценка результатов, достигнутых отрядом Мадритова, содержится в широко известных воспоминаниях А. А. Игнатьева:

«Куропаткин в зависимости от положения на Дальнем Востоке, то требовал увольнения полковника Мадритова из Генерального штаба (видимо, сказывалось недовольство командующего протекцией со стороны Е. И. Алексеева. – Е.С.), то хотел использовать знания и большой опыт этого энергичного офицера как полезного эксперта в маньчжурском вопросе. В конце концов Мадритов войну провел во главе импровизированных отрядов, настолько оторванных от основной армии, что после мукденского погрома о нем даже забыли. Он очутился со своими частями в тылу японских армий, и ему удалось лишь с большим трудом пробиться из окружения»[261].

Действия конной группы, возглавляемой полковником Мадритовым, достаточно подробно описаны военным корреспондентом портартурской газеты «Русь» В. Д. Козловым, который сопровождал отряд в рейдах по корейской территории с 19 марта (1 апреля) по 22 мая (4 июня) 1904 г. Вполне естественно, что очерки, явившиеся результатом личных впечатлений и опубликованные, что называется, «по горячим следам» описанных событий, проникнуты оптимистическим ожиданием грядущих побед русского оружия:

«Два-три незначительных поражения, – и все геройство, весь задор миниатюрных солдатиков как рукой снимет».

Интересно, как В. Д. Козлов передал обобщенное восприятие нижними чинами противника в первые недели войны:

«Очень хочется посмотреть на японца! Говорят, он храбрый, этот макачий народ… Одначе (так в книге. – Е.С.), кажется немного в нем храбрости. Как побьют его разика два-три, так он станет бегать не хуже китайца. Тот тоже поначалу был не робкий, а под конец только и делал, что бегал взапуски (имеются в виду участники движения ихэтуаней. – Е.С.). Уж эта ихняя такая порода азиатская… Дрянной народ!..»[262]

Очевидно, что получение разведданных от Мадритова на регулярной основе было крайне затруднено из-за полупартизанского образа действия его отряда. Кроме того, в результате отхода конной группы в Маньчжурию под давлением передовых японских частей, вышедших к маю на р. Ялу, объем информации о противнике еще более снизился, поскольку отныне в тыл армии Куроки были способны проникать лишь мелкие разъезды отряда, а выполнение требований Куропаткина совершать масштабные рейды за линию расположения противника фактически саботировалось Мадритовым под предлогом отсутствия санкции со стороны Е. И. Алексеева[263].

Это вынудило командующего Маньчжурской армией привлечь к войсковой разведке дополнительные конные группы, в частности, Забайкальскую казачью бригаду генерал-майора П. И. Мищенко. Ее боевой путь рассмотрен одним из участников событий – офицером 11-го Оренбургского казачьего полка Д. И. Аничковым[264].

Основными источниками получения разведданных у Мищенко, как и у Мадритова, выступали местные жители и христианские миссионеры, которые предоставляли малодостоверную информацию о количественном и качественном составе японских войск, частью намеренно, а частью просто по незнанию. Еще хуже обстояло дело с анализом оперативной обстановки офицерами казачьих разъездов и сотен бригады, проникавших в Корею на глубину до 150–160 км в соответствии с приказом адмирала Е. И. Алексеева от 9 (22) марта об усиленной войсковой разведке местности. Каких-либо достоверных сведений о японских дивизиях, высаживавшихся в портах полуострова, получено не было. Поэтому 20 марта (2 апреля) распоряжением уже А. Н. Куропаткина бригада Мищенко была отозвана за левый берег р. Ялу[265].

По мнению генерал-лейтенанта В. Е. Келлера, сменившего генерала Засулича на должности начальника Восточного отряда и, к сожалению, погибшего в одном из сражений лета 1904 г., конные группы казаков оказались не в состоянии «проникнуть за завесу передовых частей противника и доставить сколько-нибудь определенные сведения, собранные путем личной разведки». Кроме того, даже полученные крупицы информации отличались «неправильностью и неполнотой», а составители донесений «постоянно преувеличивали силы неприятеля»[266].

В конце мая – начале июня 1904 г., то есть к моменту завершения сосредоточения основной массы японских сухопутных сил на материке, генерал-квартирмейстер штаба Маньчжурской армии В. И. Харкевич потребовал от П. И. Мищенко перенести акцент на инженерную разведку силами лазутчиков:

«Разведка лазутчиками, – говорилось в указаниях Харкевича, – помимо выяснения номеров частей, фамилий начальников, числа орудий и численности войск, должна иметь целью сбор сведений о постройке укреплений, об усилении их искусственными препятствиями и минами, о местах устройства магазинов и численности в них гарнизонов и прочее.

Желательно, чтобы в таких пунктах, важность коих по сосредоточению в них войск или усилению их укреплениями будет установлена, имели постоянное пребывание наши лазутчики, которые организовали бы через помощников наблюдение за усилением или ослаблением в них войск, с указанием, откуда и в каком числе таковые прибыли или по каким дорогам выступили. Сведения об укреплениях не должны ограничиваться указанием, что такой-то пункт укрепляется, но должны давать данные о местах укреплений, размере и начертании их.

Отпуск денег будет производиться по мере надобности. Ежемесячно разрешается расходовать на разведку 3 тыс. руб. из хозяйственных сумм…»[267]

Но, несмотря на директивы командования, бригаде П. И. Мищенко в летне-осенние месяцы 1904 г. так и не удалось, как отмечается в отчете Военно-исторической комиссии, «дать сколько-нибудь ценных по достоверности сведений ни о силах, ни о группировке японских войск в Корее…»[268]

Забегая вперед, отметим, что довольно скромные результаты были достигнуты и в результате «набегов», или глубоких рейдов в тыл японцам, совершенных конной группой Мищенко в конце 1904 – начале 1905 г., а также в феврале и мае 1905 г. Они свелись, в сущности, к поджогу складов с провиантом и подрыву железнодорожного моста на линии ЮМЖД. С точки же зрения разведки, захват казаками Мищенко нескольких пленных, конечно, не мог быть отнесен к числу крупных достижений[269].

Переход противоборствующих армий в непосредственное соприкосновение и возникновение сплошной линии фронта повысил значимость оперативной разведки небольшими кавалерийскими разъездами, пешими командами охотников (то есть добровольцев) и отдельными военнослужащими в полосе действий того или иного соединения. Хорошо известно, что до Русско-японской войны полевой устав не предусматривал в штате корпуса, дивизии, бригады или полка разведывательных подразделений. Приведем характерное суждение одного из участников описываемых событий – начальника гарнизона станции Гайчжоу в Маньчжурии полковника К. И. Дружинина:

«Итак, мы добывали скудные сведения о противнике исключительно искусством и храбростью наших офицеров и притом самых младших, потому что ни сотенные командиры, ни штаб-офицеры в разведке не