Военная разведка России в борьбе против Японии. 1904-1905 гг. - Евгений Юрьевич Сергеев

К первым следует отнести отсутствие опыта выслеживания противника на сильно пересеченной местности в условиях непривычного для россиян природно-климатического ландшафта Дальнего Востока. Чередование высоких сопок с глубокими, часто довольно узкими и темными ущельями лишало спокойствия и уверенности в собственных силах не только призванных из запаса крестьян, но и кадровых офицеров. Ведь все они, за редким исключением, были жителями равнин и плоскогорий. К тому же с мая по октябрь разведку местности затрудняли посевы суходольного маньчжурского проса – гаоляна – высотой до двух метров.

Второй комплекс проблем был связан с недоверчивым и даже враждебным отношением местного населения к русским военнослужащим, что объяснялось воспоминаниями о карательных действиях царских войск при подавлении восстания ихэтуаней (1900–1901 гг.) и упоминавшимися выше опасениями преследований со стороны японцев[246]. Кроме того, свою роль играли языковой барьер и находившая отклик у китайцев пропаганда неприятелем идеи «единства народов желтой расы перед лицом северных варваров».

Показательно, что в одной из своих дневниковых записей В. А. Косаговский счел необходимым отметить:

«Китай заявляет о своем нейтралитете, но в то же время и средствами, и людьми, и душой – на стороне японцев против ненавистных им русских. Китайцы не любят и японцев, но этот вопрос еще впереди, лишь бы предварительно вырвать из русских рук Маньчжурию»[247].

Серьезные опасения русского командования по поводу соблюдения нейтралитета как Пекином, так и полуавтономными правителями окраин Поднебесной, например, монгольскими и синьцзянскими феодалами, побуждали штабы Е. И. Алексеева и А. Н. Куропаткина обратить внимание на войсковую разведку правого и левого флангов Маньчжурской армии, особенно первого. Стоит отметить, что одно время ими даже всерьез рассматривался вопрос о назначении русских офицеров состоять представителями командования при крупных соединениях цинских войск[248]. Дело в том, что в разведывательные отделения поступали сведения о передислокации наиболее боеспособных китайских частей генералов Юань Шикая и Ма Саюаня поближе к театру военных действий[249].

С целью проверки этой информации военная разведка предприняла серию мероприятий в сотрудничестве с российскими атташе, консулами, пограничниками и даже гражданскими лицами, поскольку по примерному подсчету одного из офицеров Генерального штаба в полосе отчуждения КВЖД и торговых городах Маньчжурии к началу войны проживало до 40 тыс. подданных Николая II[250].

Эти мероприятия представляли собой сочетание агентурной и кавалерийской разведки, для чего было сформировано несколько специальных отрядов под началом подполковника пограничной стражи Пеневского, поручика Коншина, бывшего слушателя Восточного института штабс-капитана Колонтаевского и других. В марте 1904 г. Куропаткин санкционировал объединение усилий разведки правого фланга, переименовав группу подразделений Пеневского в Ляохэйский отряд, который, как уже отмечалось выше, возглавил генерал-майор В. А. Косаговский. В задачи образованной группировки входила также борьба против китайских бандитов – хунхузов и предотвращение диверсий противника на коммуникациях[251].

Кроме того, для уточнения численности войск генералов Юань Шикая и Ма Саюаня в расположение их войск были командированы уже знакомый нам штабс-капитан Россов под видом датского корреспондента, а также есаул Уральского казачьего войска Д. И. Ливкин под именем торговца чаем Попова.

Наиболее успешной оказалась миссия последнего. Дело в том, что Ливкин получил блестящее специальное образование, окончив не только военное училище, но и трехгодичные курсы восточных языков для офицеров при Азиатском департаменте МИД России. Он достаточно свободно владел арабским, турецким, персидским, татарским, киргизским, английским и французским языками, разбирался в специфике ислама и тонкостях мусульманского права. До войны Ливкину уже приходилось выполнять разведывательные миссии в Индии и Афганистане, поэтому лучшего эмиссара для установления контактов с китайским генералом Ма Саюанем, мусульманином по вероисповеданию, трудно было найти.

Возглавив купеческий караван, Ливкин по прошествии нескольких дней оказался в Ставке генерала. Первоначально холодный, подозрительный прием со стороны окружения Ма Саюаня вскоре сменился благожелательным отношением, вызванным щедрыми подарками и умением есаула расположить к себе хозяев. Вероятно также, трансформация восприятия генералом Ливкина и его спутников объяснялась большей толерантностью китайских мусульман (например, дунган) к русским, в армии которых служило немало офицеров и нижних чинов, исповедавших ислам[252].

В беседах с русским эмиссаром китайский военачальник сообщил, что не получал приказа о каких-либо совместных с японцами действиях на фланге и в тылу Маньчжурской армии. Добытые сведения успокоили командование, позволив отказаться от переброски части войск на границу Внутренней Монголии.

К сожалению, дальнейшая судьба этого незаурядного разведчика сложилась драматически. Будучи тяжело ранен под Мукденом в феврале 1905 г., он уволился со службы в чине полковника и умер в нищете незадолго до начала Первой мировой войны[253].

В качестве примера содействия военной разведке со стороны гражданских лиц следует упомянуть о поручении коммерческому заготовителю скота для Маньчжурской армии А. Г. Громову собирать сведения о противнике и местности. С июня 1904 г. за ним и его агентурой был закреплен для наблюдения участок Южно-Маньчжурской железной дороги (ЮМЖД) севернее 42-й параллели, на которой расположен г. Телин (современный Иньчжоу)[254].

Как видно из отчета разведывательного отделения штаба Куропаткина, «г-н Громов являлся для названной цели весьма подходящим лицом как человек, знакомый еще в мирное время с Монголией и имевший сношения с монгольскими князьями»[255].

В том же документе далее говорилось, что Громов снабжал своих агентов, командируемых в Монголию и Маньчжурию для покупки скота, особыми инструкциями по сбору сведений о противнике, а один из его сотрудников, некий фон Грунер, передавал секретную информацию о дислокации японских войск непосредственно генерал-квартирмейстеру В. И. Харкевичу[256].

Очевидно, деятельность Громова в целом оказалась полезной для русской военной разведки. Поэтому недоумение советского эксперта К. К. Звонарева относительно мотивов, которыми руководствовалось командование, давая торговому подрядчику поручения столь деликатного свойства, представляется ошибочным. И уж совсем нелепо выглядит утверждение кадрового сотрудника ОГПУ-НКВД о том, что Громов вместе с начальником транспортов Маньчжурской армии генерал-майором Н. А. Ухач-Огоровичем одно время «как бы заменяли собой разведывательное отделение Управления генерал-квартирмейстера штаба главнокомандующего»![257]

Документы упоминают и о других гражданских лицах, которые добровольно сотрудничали с военной разведкой. Так, в фондах РГВИА отложилась целая серия донесений мещанина г. Канска Томской губернии С. А. Мягкова обо всем виденном и слышанном за время пребывания в Северном Китае с 23 февраля (7 марта) по 18 (31) мая 1904 г.[258]

На левом, примыкавшем к Корее фланге русских войск, наблюдение за перемещениями противника осуществляли специальные отряды полковника Генерального штаба Мадритова и упоминавшегося ранее генерал-майора артиллерии П. И. Мищенко. Впрочем, само их формирование, как признавали впоследствии генштабисты, вызывалось скорее «модой» на проведение кавалерийских рейдов по примеру тактики участников Гражданской войны в США 1861–1865 гг. и Русско-турецкой войны 1877–1878 гг., чем практической потребностью[259].

Первый из них