Военная разведка России в борьбе против Японии. 1904-1905 гг. - Евгений Юрьевич Сергеев

и меньшей опасностью могут быть производимы дальние разведки пешком одним офицером с одним-двумя смелыми, расторопными казаками, чем даже сильными конными разъездами, принужденными двигаться на более доступной местности и всегда легко обнаруживаемыми»[281].

Но даже под началом лучших командиров уровень проведения разведывательных мероприятий пешими командами был невысок. Отсутствие даже минимальной подготовки добровольцев (к примеру, умения маскироваться на местности) и специальных средств наблюдения, а также связи; избыточный, хотя и объяснимый, энтузиазм офицеров при недостатке практического опыта; неумение начальников поставить четкие задачи подчиненным; надежно организованная японцами охрана своих позиций с использованием сигнализации – все эти факторы сводили к нулю усилия разведчиков.

На наш взгляд, исчерпывающую картину нарисовал в своих воспоминаниях о войне один из ее участников, известный впоследствии теоретик и эксперт, а в то время офицер для особых поручений, штабс-капитан А. А. Свечин, обративший, ко всему прочему, внимание и на моральные издержки провалов оперативной разведки:

«Обследованием фронта противника не довольствовались; стремились войсковыми частями обследовать тыл противника, расположение его главных сил, открыть планы и намерения врага. Как сквозь сито гнали через неприятельские аванпосты наши охотничьи команды. Из полков выбирались лучшие нижние чины, лучшие офицеры; им давались самые туманные инструкции; собранные команды угонялись за 100 верст на гибель, тем более верную, чем отважнее были офицеры. Сотни пропавших без вести оплачивали совершенно нестоящие сведения, принесенные одним удачником. В июне 1904 г. это преступное уничтожение лучших сил Восточного отряда (действовавшего против наступавшей армии Куроки. – Е.С.) достигло самого большого напряжения… Примерно около 8 (21) июня была выслана масса команд охотников – от всего Восточного отряда свыше 10 команд; никто не возвратился. В безрезультатных охотничьих предприятиях было загублено не менее 15 % офицеров и 10 % солдат… В этих разведочных делах мы теряли не только лучших людей Восточного отряда, мы теряли веру в себя, мы постепенно приучили всех к неудачам, постепенно разучивались одерживать победы»[282].

К сожалению, ситуация не облегчалась и тогда, когда команду охотников возглавлял кто-нибудь из офицеров Генерального штаба, стремившихся обратить на себя внимание командования. В воспоминаниях очевидца – полковника М. Грулева – описан следующий эпизод:

«Явился Генерального штаба капитан М-ъ (вероятно, имеется в виду помощник старшего адъютанта начальника штаба Маньчжурской армии Михайлов. – Е.С.), переправил он на японский берег несчастную охотничью команду, в которую японский пост со Столовой горы, как в открытую дичь, сделал десяток выстрелов, ранил тяжело несколько нижних чинов, смертельно ранил заведывающего командой подпоручика Иванова, который через несколько дней умер. А Генерального штаба капитан М-ъ вернулся в Мукден, представил реляцию и… получил Владимира с мечами, что и требовалось доказать»[283].

Среди основных задач полевой разведки была рекогносцировка позиций японских войск, сбор документальных и вещественных данных, которые могли бы уточнить их дислокацию: предметов обмундирования, снаряжения, карт, схем, записных книжек, писем и конвертов от них, а также захват пленных – «языков». Собранные предметы и военнопленные доставлялись сначала в полковые штабы, откуда наиболее ценные из них оправлялись в вышестоящие инстанции. Однако проблемы состояли в том, что японская контрразведка нередко подбрасывала русским ложные вещественные доказательства пребывания войсковых частей в том или ином месте; количество пленных было крайне ограниченно, поскольку русские войска терпели одно поражение за другим. Любопытно, что учреждение командующим награды в 100 руб. за каждого пленного солдата и 300 руб. – за офицера встретило непонимание в рядах Маньчжурской армии, так как многие считали эту меру «глубоко противной… общепринятой морали при открытой войне между двумя равноправными (!) воюющими сторонами (весьма показательное изменение отношения к противнику. – Е.С.)». К тому же, довольно часто пленные либо молчали, либо давали искаженную информацию[284].

И здесь неизмеримо возрастала роль квалифицированных переводчиков, которыми, как правило, выступали преподаватели и слушатели Восточного института во Владивостоке. Для срочного исправления положения в конце мая 1904 г. Главный штаб откомандировал на театр военных действий 5 корейцев – студентов Казанской учительской семинарии, из которых, однако, по разным обстоятельствам в армии остался только один. Поэтому разведывательное отделение штаба А. Н. Куропаткина вынуждено было санкционировать привлечение китайцев из гражданских лиц для выполнения функций толмачей. Вполне естественно, что точность их перевода оставляла желать лучшего. Кроме того, часть переводчиков, как выяснилось позднее, оказалась подкупленной японцами[285].

По воспоминаниям А. А. Игнатьева, который пользовался услугами одного из толмачей, «он упорно не хотел глядеть в глаза и внушал мало доверия», а вместо перевода коротких вопросов, которые русский офицер задавал жителям деревень, «входил с ними в непонятные длинные беседы». «Я еще не подозревал тогда, – заключил Игнатьев, – что большинство наших переводчиков были японскими шпионами»[286].

Попытки штабов соединений и частей, только что прибывших на фронт или сформированных в прифронтовой полосе Маньчжурской армии, организовать полевую разведку через лазутчиков, либо китайцев, либо российских солдат-добровольцев, без тщательной подготовки были обречены на неудачу. Показателен случай, произошедший с рядовым 284-го пехотного Чембарского полка Василием Рябовым, 33 лет, призванным из Пензенской губернии. Будучи послан в тыл противника под видом местного крестьянина с целью уточнения дислокации японских войск, он был пойман солдатами неприятеля поблизости от передовой и расстрелян как шпион 17 (30) сентября 1904 г. Мужественное поведение Рябова, встретившего свой последний час с достоинством и спокойствием, потрясло японцев, передавших на русскую сторону письменное описание обстоятельств гибели этого человека[287].

Отсутствие разработанной методики подготовки и заброски лазутчиков в тыл противника самым негативным образом отражалось на полноте и оперативности информации, доставляемой русскому командованию. Поэтому в сентябре 1904 г. генерал-квартирмейстер В. И. Харкевич направил специальную инструкцию начальникам штабов корпусов с целью упорядочения этого процесса. В документе, учитывавшем полугодовой опыт кампании, говорилось:

«Независимо (от) тайной разведки, производимой штабом армии, штабам корпусов следует вести самостоятельную тайную разведку в районах, соответствующих поставленных им задач. Для этой цели надлежит с помощью переводчиков подыскать соответствующих агентов, коих иметь на жаловании. Люди эти должны жить в районе расположения противника и по возможности чаще иметь дело с японскими войсками в качестве перевозчиков груза, носильщиков, продавцов и т. п. и сообщать в штаб корпуса сведения о передвижении неприятеля и о силе отрядов…

В штаб армии надо сообщать сведения от тайных агентов лишь после необходимой критики и сопоставления с прочими донесениями и сведениями, имеющимися в корпусном или отрядном штабе»[288].

Думается, что появление инструкции было также связано с успехами японских информаторов, которые постоянно отслеживали изменения дислокации русских войск. По свидетельствам наблюдателей, командованию Страны восходящего солнца удалось создать четко действующую систему полевой разведки силами заранее подготовленных агентов из числа подданных микадо или местных жителей. Сошлемся на донесение капитана П. Марча, прикомандированного американским