Военная разведка России в борьбе против Японии. 1904-1905 гг. - Евгений Юрьевич Сергеев

Любопытно также напутствие, которое, по свидетельству Дружинина, вместо четкого приказа командира получали добровольцы, вызвавшиеся собрать сведения о неприятеле:

«Поезжайте туда-то, посмотрите, а если встретите японцев, то уходите назад, а главное – не имейте потерь»[270].

Несмотря на мнение большинства тогдашних экспертов, которые приводили эпизоды франко-прусской и других войн последней трети XIX в. для утверждения «невозможности добывать серьезные сведения о противнике путем разведки конницей»[271], командование Маньчжурской армии первоначально возлагало большие надежды именно на нее, поскольку разделяло точку зрения об «огромном перевесе в числе и качестве» русской кавалерии над японской, благодаря которым войсковым начальникам будет известно каждое движение противника, а последний, наоборот, станет «бродить впотьмах»[272].

Значительную роль в сотворении мифа о ничтожности конницы противника сыграли ошибочные выводы разведки, сделанные еще до войны. Дело доходило до высказываний, напоминавших анекдоты. Так, например, заинтересованные наблюдатели сообщали в Главный штаб: «…при получении приказа наступать, японские кавалеристы не осмеливаются продвигаться вперед быстрее, чем шагом, из опасения упасть на землю»[273].

Здесь, видимо, уместно привести отрывок из популярного в свое время романа П. Далецкого «На сопках Маньчжурии», увидевшего свет к 50-летию событий 1904–1905 гг. Описывая беседу русских офицеров в один из кратких моментов отдыха, автор устами героя своего произведения высказывал следующие мысли:

«В одной французской газете я прочел, что эту войну решит кавалерия. Автор пишет, что японцы, обладая малочисленной и посредственной кавалерией, будут лишены возможности получать даже ничтожнейшие сведения о нас. Более того, им совсем невозможно будут проникнуть за завесу из могучей русской кавалерии, лучшей в мире конницы казаков, позади которой русская армия сможет в абсолютной тайне производить свои эволюции. А мы о японцах будем знать все. Наша конница будет налетать на их фланги, на тылы, беспокоить, нарушать движение, рвать коммуникации…»[274]

Однако опыт боевых действий вскоре развеял эти иллюзии. Русская кавалерия, особенно казаки и этнические конные формирования (например, горские), оказалась не способной проникать вглубь расположения противника, который обычно принимал меры к выставлению усиленного боевого охранения с использованием маскировки, засад и пулеметов. Но самое печальное состояло в том, что разъезды драгун, казаков и горцев, которым поручалось проведение войсковой разведки непосредственно в прифронтовой полосе, были совершенно неподготовлены к выполнению задания. Мало того, что они плохо ориентировались в холмистой местности, покрытой густыми лесами, но еще и не обладали навыками выслеживания японцев с применением, а чаще без использования оптических приборов.

Подполковник Генерального штаба В. В. Буняковский, написавший пособие по службе безопасности войск, обобщил недостатки войсковой кавалерийской разведки на протяжении дальневосточной кампании:

«В минувшую войну излюбленным способом действия наших кавалеристов при встрече с более слабыми разъездами противника было вступление с ними в бой, причем, если противник давал тыл, начиналось самое необузданное преследование его. Не говоря о том, что этим разъезд отвлекался от выполнения возложенной задачи, теряя и время и силы. Это приводило к тому, что преследовавшие разъезд весьма часто нарывались на пехотные части, обстреливались ими, несли потери, а иногда и поголовно уничтожались»[275].

Справедливость выводов, сделанных автором пособия, подтверждалась иностранными наблюдателями. Так, в частности, один из них, взявший псевдоним Азиатикус, указал причины серьезных просчетов в проведении разведки драгунами и казаками:

«Так как даже значительные конные отряды мало обращали внимания на надлежащее охранение, то столкновения с противником приобретали характер неожиданности и обыкновенно заканчивались отказом русских от активных действий и отступлением, причем определить силы противника удавалось лишь в исключительных случаях. На всякой местности и при всякой обстановке казакам приказывали спешиваться и им ни разу не удалось прорвать в конном строю линию охранения неприятеля. Все это взятое вместе вынудило формировать смешанные отряды, которые, однако, увлекаясь боем, не обращали надлежащего внимания на разведку»[276].

Результаты неэффективного проведения полевой, прежде всего, конной разведки сказались на оперативном планировании обороны и контратак соединений и частей Маньчжурской армии. В первом же крупном бою на р. Ялу под Тюренченом 13 (26) апреля – 18 апреля (1 мая) 1904 г. русские войска узнали о переправе дивизий Куроки по грохоту колес артиллерийских повозок, которые проезжали мост, возведенный накануне японцами буквально у них под носом[277].

Аналогичным образом развивались события и в других сухопутных сражениях первого периода войны: 12–13 (25–26) мая при Наньшане (Цзиньчжоу), 31 мая (13 июня) – 2 (15) июня под Вафангоу, 13 (26) августа – 22 августа (4 сентября) под Ляояном и, наконец, 25 сентября (8 октября) – 5 (18) октября на р. Шахэ. Картину постоянно встававших перед русскими проблем с отслеживанием маневров неприятеля в прифронтовой полосе довольно точно сумел передать капитан Генерального штаба А. А. Игнатьев:

«Японцы ударяли то по одному, то по другому нашему отряду, подтягивая для этого из соседних долин подкрепления. Разобраться в их передвижениях в этом горном лабиринте, столь непривычном для наших войск, было почти невозможно. И к моменту атак мы постоянно оказывались перед сильнейшим противником»[278].

Неслучайно поэтому 6 (19) сентября 1904 г., т. е. вслед за поражением под Ляояном, А. Н. Куропаткин был вынужден издать специальную директиву по совершенствованию войсковой разведки:

«К сожалению, нельзя не признать, – констатировал командующий, – что в тех случаях, когда мы переходим в наступление, мы до сих пор терпели неудачи. Основной причиной этих неудач я признаю неприятие нами мер к раскрытию сил и расположения противника: вследствие сего вместо сознательной атаки по определенному плану мы наносили удары недостаточно сознательно и поэтому терпели неудачи. Не принимая в расчет воли противника, мы решали направление главного удара слишком заблаговременно. Были случаи, что мы, не зная расположения противника, расписывали войска по мелким колоннам до батальона включительно. В других случаях мы действовали без определенного плана. Наконец, были и случаи слишком малого упорства в достижении поставленной при наступлении задачи»[279].

Неудержимое движение армий Страны восходящего солнца на север, сопровождаемое значительными потерями русских корпусов в живой силе, конском составе и артиллерийских орудиях, заставляли командование постоянно корректировать методику ведения оперативной разведки, внося изменения даже в Устав полевой службы. Отныне § 68 этого документа гласил:

«Разведка в конном строю теперь крайне затруднительна; приблизившихся к неприятельской позиции выгоднее спешивать и производить разведку пешком»[280].

Постепенный переход на протяжении лета – осени 1904 г. к организации войсковой разведки силами небольших по численности конных разъездов и пеших групп нашел отражение в приказах командиров, наиболее чутко улавливавших изменения оперативной обстановки. Таковым, например, являлся упоминавшийся начальник Восточного отряда генерал-лейтенант В. Е. Келлер, распоряжение которого от 11 (24) июня 1904 г. предписывало:

«…Во многих случаях вследствие закрытой, гористой местности с большей пользой