Военная разведка России в борьбе против Японии. 1904-1905 гг. - Евгений Юрьевич Сергеев

служил ранее на Кавказе и в Персии. Он занял должность начальника Ляохэйского отряда и одноименного укрепрайона, а затем – командира 12-й Сибирской казачьей дивизии. Тем самым Косаговский подчинялся напрямую А. Н. Куропаткину[222].

Однако деятельность генерал-майора скорее объединяла компоненты стратегического и тактического уровней разведки. Знакомство с его дневником позволяет составить общую картину столкновения ведомственных интересов и личных амбиций руководителей различного ранга, волей обстоятельств оказавшихся на командных должностях без какого-либо опыта военно-разведывательной деятельности, да еще в условиях энергичных, наступательных действий противника. Так, 17 (30) марта 1904 г. Косаговский сделал красноречивую запись следующего содержания:

«Из разговора с Сахаровым и Харкевичем выяснилось, что мы почти ничего не знаем и что нам предстоит еще организовать обширную сеть разведок всякого рода, пока же мы совершенно слепы»[223].

Как видно, начальники автора дневника имели в виду не стратегическую («дальнюю»), а скорее тактическую («фланговую») разведку.

Продолжавшееся комплектование полевых штабов распыляло силы и средства разведывательных отделений. Тем не менее, командование не стремилось ускорить этот процесс.

«Генерал Сахаров производит хорошее впечатление, – отмечал Косаговский 24 марта (6 апреля) 1904 г., – но, во-первых, он и сам новый человек, а, во-вторых, у него нет опытных и талантливых помощников… И над всем этим тяготеет ужасная свинцовая гиря – царский наместник…»[224]

В конце июня 1904 г. Косаговский получил в свое распоряжение 50 тыс. руб. аванса и несколько квалифицированных офицеров Генерального штаба, которые прослужили на Дальнем Востоке по несколько лет. К их числу относились уже известный нам полковник А. Д. Нечволодов, подполковники Потапов и Панов, капитан Одинцов, а также состоявшие при разведывательном отделении штаба Куропаткина капитан 12-го Восточно-Сибирского полка Нечволодов (очевидно, однофамилец или родственник полковника) и переводчик европейских языков, упоминавшийся выше швейцарец О. Барбье[225]. Это позволило расширить агентурную сеть, привлекая к сотрудничеству все новых европейцев.

Одним из примеров такого рода стала вербовка русской военной разведкой британца Коллинза, бывшего придворного жокея самого микадо, впоследствии сотрудника «Восточно-Азиатского пароходного общества» и корреспондента одной из шанхайских газет. Начало военных действий поставило его вместе с семьей в довольно затруднительное материальное положение, поскольку проживание в Порт-Артуре не сулило хорошо оплачиваемой работы. Тогда Коллинз сам предложил русским свои услуги, попав в поле зрения В. А. Косаговского. Решающую роль сыграло знание этим «инициативником» японского и китайского языков, а также наличие старых связей при дворе Муцухито. Ежемесячная оплата услуг британского подданного по его желанию составила сумму 300 долларов США, а связь должна была поддерживаться шифром по телеграфу через Китай.

Однако деятельность информатора в Стране восходящего солнца продолжалась всего три месяца. Его арестовала японская контрразведка, а военный трибунал приговорил к 11 годам каторги. Правда, уже в 1906 г. Коллинз вышел на свободу по амнистии[226].

К сожалению, судя по дневниковым записям Косаговского, его служебные отношения с генерал-квартирмейстером В. И. Харкевичем оставляли желать лучшего[227]. Постоянные столкновения генералов на почве личной неприязни, с одной стороны, и сдержанное отношение к своему начальнику подчиненных Косаговскому офицеров – с другой, снижали эффективность тактической разведки театра военных действий. На практике возникало смешение функций его группы и разведывательного отделения штаба командующего Маньчжурской армией, где процесс сбора и анализа секретной информации курировался довольно опытными офицерами – старшими адъютантами подполковниками К. М. Слесаревым, затем С. Н. Люповым и, наконец, К. П. Линдой, причем последний из них еще в 1900 г. опубликовал подробное военно-статистическое описание Маньчжурии[228].

Видимо, не случайно в отчете разведывательного отделения за первый период войны опущены результаты деятельности Косаговского со ссылкой на прямое подчинение генерал-майора командующему и ограниченное количество его донесений в адрес этого органа[229].

Фактически с начала боевых действий ведущую роль в организации тактической разведки стали играть лазутчики, набранные из местных жителей. Однако, как утверждали составители отчета разведывательного отделения Маньчжурской армии, работа с ними шла неуспешно по причинам отсутствия заранее подготовленного контингента «сведущих агентов», слабой заинтересованности бедных крестьян в сотрудничестве с русскими и опасений жестокой расправы со стороны японской контрразведки[230].

Думается, что свою роль в неэффективном использовании местного населения сыграл и низкий культурно-образовательный уровень большинства лазутчиков, которые, как правило, являлись сугубо гражданскими лицами, ничего не смыслившими в тактике войн начала XX века.

И все же деятельность такого рода была санкционирована временно исполнявшим обязанности командующего Маньчжурской армией генералом Н. П. Линевичем еще 10 (23) февраля 1904 г.[231] Примечательно, что уже через месяц – 8 (21) марта им же была утверждена «Ведомость расходов на тайную разведку», предполагавшая оплату услуг лазутчиков в сумме от 10 до 200 руб. за одно донесение. Дифференциация размера вознаграждения зависела от важности и срочности доставленной информации[232].

По свидетельству источников, с первых недель кампании этот вид добывания сведений координировался капитаном 7-го Восточно-Сибирского стрелкового полка Кузьминым, направленным в Восточный отряд, а также начальником 9-й стрелковой дивизии в составе так называемого Южного авангарда генерал-майором Кондратовичем, «имевшим знакомства между китайцами и местными миссионерами»[233].

В инструкции, данной последнему временно исполнявшим должность начальника штаба Маньчжурской армии генерал-майором И. В. Холщевниковым, требовалось «установить особую разведку при посредстве тайных агентов, живущих в сфере расположения противника и оттуда посылающих нам донесения». Сумма ассигнований на эти цели в течение четырех месяцев составила почти 10 тыс. руб.[234] Однако стоит отметить, что уже первоначальный опыт Кондратовича по созданию агентуры привел его к заключению о необходимости значительно увеличить оплату сведений, доставленных лазутчиками[235].

В конце июня, как уже говорилось ранее, руководство подготовкой лазутчиков в масштабе всей армии было перепоручено В. А. Косаговскому. Поэтому уместно привести рапорт на его имя, составленный подполковником Пановым по этому вопросу 31 июля (12 августа) 1904 г. Сообщая о трудностях привлечения местного китайского (ханьского), маньчжурского и корейского населения к сотрудничеству с русскими разведывательными органами, Панов, в частности, писал:

«Жители, ссылаясь на опасность, на жестокие наказания, налагаемые японцами за шпионство, совершенно отказывались поддерживать в этом отношении с войском связь и даже заверяют, насколько справедливо – неизвестно, что вслед за уходом русских войск, все те китайцы, которые имели какие-либо сношения с русскими, должны покидать оставленные нами селения, иначе им грозит чуть ли не смерть от японцев, которые частью подкупом, частью угрозами узнают через других китайцев об их сношениях с русскими и всех подозревают в шпионстве»[236].

Как одна из необходимых, хотя и жестоких побудительных мер в отношении жителей Маньчжурии, по мнению Панова, могло быть взятие заложников из числа ближайших родственников потенциального лазутчика, учитывая опыт японской разведки, на который ссылался составитель рапорта.

Свидетельством распространенности такой практики среди командиров различного уровня выступает один из приказов начальника 4-й Донской казачьей дивизии