Поворот на лето - Алексей Котейко

пыталась выйти военная колонна местного гарнизона, но чьи-то ополченцы – ни одна из сторон конфликта так и не призналась, чьи – закидали её бутылками с горючей смесью. Машины остались в странном строю, чёрно-ржавые, на лишившихся резины колёсах; странные памятники погибшим солдатам. Между ними валялось несколько собачьих трупов, расклёванных птицами: одних в своё время подстрелили перепуганные ночными шорохами новобранцы, других – напившиеся ветераны, которым стрельба по живым мишеням служила развлечением.

Рыжий долго медлил на опасном перекрёстке, принюхиваясь и прислушиваясь, высматривая движение в оставшихся без стёкол и рам оконных проёмах. Город продолжал молчать, и пёс быстро пересёк улицу, припадая к булыжной мостовой, поджимая хвост и втягивая голову в плечи. Ещё десять минут дворами и развалинами, и вот он – бывший кинотеатр, превращённый в базу миротворцев с бело-голубой раскраской повсюду. Бродяга по широкой дуге обогнул обложенные мешками с песком передовые посты и подобрался к задней части здания.

Здесь за кинотеатром имелся обнесённый высокой каменной стеной дворик, в котором до войны стояли мусорные баки. Теперь мусор уже никто не вывозил, но повара, кормившие солдат, продолжали выбрасывать через стену объедки. Все беспризорные псы Брода знали заветный уголок и приходили к нему всякий раз, когда была возможность. Многие расстались с жизнью по пути к кинотеатру или от него, но голод снова и снова гнал в опасное путешествие уцелевших. И не только собак – во вторую, самую тяжёлую зиму войны, у стены можно было нередко увидеть копающихся в мусоре людей.

Рыжий отыскал немного куриных костей, остатки сгоревшей яичницы и маслянистые хлебные корочки. Съев всё подчистую, пёс заложил ещё один круг, и заметил, что у кинотеатра в этот день исключительно людно. Голубых касок стало втрое больше, а вели они себя как-то расслабленнее. Пока бродяга наблюдал, лёжа невдалеке под облетевшей и давно не стриженной живой изгородью, к кинотеатру подошла колонна бронемашин. Недолго постояв на улице, техника двинулась дальше, прямо на восток.

Если б Рыжий умел говорить, то всё равно не смог бы объяснить, почему потащился следом. Он не заходил в восточную часть города с того самого дня, как потерял своих хозяев. Собственно, пёс очень хотел и неоднократно пытался, но вспыхнувшие уличные бои, моментально перегородившие любые проходы баррикады, а главное – люди, палящие во всё, что движется – не дали возможности возвратиться. Теперь же белые броневики с крупными аббревиатурами на бортах катили неспешно и уверенно, и эта уверенность передалась Рыжему.

Чем ближе была невидимая линия фронта, тем сильнее страх захватывал пса. Однако в какой-то миг и эта последняя граница, устоявшаяся за минувшую осень, осталась позади, а ни выстрела, ни взрыва так и не прозвучало. Тогда бродяга припустил чуть быстрее, свернул раз, другой, метнулся через какой-то дворик, перепугав женщину, стоявшую в дверях своей квартиры в первом этаже, и оказался у знакомого дома. Здесь Рыжий тихонько заскулил, то ли скорбя об утраченном прошлом, то ли надеясь на обещания будущего.

Квартира на третьем этаже встретила его распахнутой настежь дверью и разгромом. У пианино, на котором играла Хозяйка, недоставало половины клавиш. Книги, сброшенные с полок, распластались по полу, и на некоторых обложках виднелись следы грязных подошв. Такие же следы «украшали» постельное бельё на кровати в спальне: кто-то ночевал в ней одетым и обутым. Тут и там попадались пустые бутылки, которых прежде не было в квартире; валялись во множестве сигаретные окурки и обгорелые бумажки от самокруток – табак из них запасливо вытащили. Большая фотография хозяев, висевшая на стене в гостиной, над диваном, оказалась истыкана ножом: снимок превратили в мишень для метания.

Рыжий кружил по квартире, и его скулёж временами срывался в тявкающие взвизги. Запах хозяев почти улетучился, вытесненный чужими, незнакомыми и неприятными ароматами, но всё-таки ещё отчасти сохранялся в покинутом жилье. Это походило на лавину: чем дольше бродяга принюхивался, тем сильнее в памяти воскресали картинки прошлого, тем ярче вспоминалось то, что казалось навсегда забытым. Бродяга отыскал под шкафом тапочки Хозяина, и, уткнувшись в них носом, пролежал так часа два, пока где-то на лестнице не послышались шаги и голоса.

– Здесь? – мужской голос звучал скептически. – Да здесь ещё в первую осень все квартиры обнесли.

– Не обнесли, – нетерпеливо откликнулся второй мужчина. – Старуха тут так и жила. Уж не знаю, кем она доводилась командиру, но только мы с Борисом продукты, воду и лекарства ей таскали поочерёдно все три года.

– Охота была шею подставлять, – хмыкнул первый.

– Да вот же. Четвёртый этаж, – помедлив, подсказал второй. – Окна во двор. Она только неделю как померла. Тогда уже пошли слухи о перемирии, вот я и решил, – по голосу мужчины стало ясно, что он улыбается, – не спешить с извещением командира. Дела, то-сё, не до того ему сейчас.

– Вот же ты жук, – одобрил его собеседник.

Шаги поднимающихся по лестнице затихли выше. Рыжий выскользнул из квартиры, принюхался – в подъезде ощущались запахи немытого тела, табака и спиртного, оставленные мародёрами. Пёс спустился вниз, вышел из дома, постоял с минуту, жмурясь на солнце – а затем свернул влево и снова побежал на восток. Туда, откуда они с хозяевами когда-то приехали в Брод. Туда, откуда для него всё начиналось и где, как казалось бродяге, всё прежнее ещё может вернуться.

Пёс беспрепятственно покинул город, миновал несколько блокпостов на дорогах, обходя их стороной, а ближе к вечеру оказался на заброшенной ферме, которую выбрала себе пристанищем одичалая стая. Рыжему повезло: собаки в первый день перемирия загнали и убили оленя, так что два десятка рослых косматых псов оказались сытыми и в хорошем расположении духа. Бродяга устал, сидение в подвале отучило его от длительных переходов, и потому пёс остался с принявшей его стаей – передохнуть, набраться сил.

Рыжий не мог знать, что между первым и вторым днём его путешествия пролягут два долгих года.

* * *

Их было пятеро, и поначалу Стефан подумал, что они работают на ростовщика – однако почти тут же старик понял свою ошибку. Ведь теперь, когда деньги ушли в Лондон, между ним и кредитором устанавливались вполне ясные деловые отношения: плати регулярно проценты по долгу – и всё будет в порядке. Так зачем бы ростовщику посылать кого-то вслед за Стефаном?

Присмотревшись внимательнее, он убедился, что собравшаяся на мосту компания состоит из совсем молодых людей, практически подростков, на вид не старше семнадцати-восемнадцати лет. Все они носили тёмно-синие джинсы и джинсовые куртки с когда-то белыми, а теперь грязными меховыми воротниками. Все поголовно украсили головы