Поворот на лето - Алексей Котейко

о «работодателе», получившем деньги. Более того, незадачливому кандидату на должность объяснили, что взятка, даже между частными лицами, может быть расценена как преступление. Владимир, вконец растерянный и расстроенный, вернулся в отель. Сообщать в полицию они не стали, побоявшись, что дело действительно может кончиться судом не над мошенниками, а над ними. Друг, разумеется, исчез, а когда Ника и Владимир тем же вечером пришли навестить его, то обнаружили, что тот накануне съехал.

Оставшихся денег должно было хватить на пару недель, но Ника боялась, что за такой короткий срок они не смогут найти работу. Оказалось, что для официального трудоустройства требуется предоставить немало документов, что британцы вовсе не горят желанием брать на работу иностранцев и что государственная программа привлечения зарубежных специалистов уже три года, как свёрнута. Стефан, слушая извиняющийся голос дочери, готов был кричать от радости, что родные живы и здоровы.

– Не волнуйся. Я взял кредит под залог дома. Сегодня отправлю перевод

– Прости, папа…

– Всё будет хорошо. И вообще, это ведь я подталкивал вас ехать.

Телефонистка заявила, что больше продлевать не станет, и разговор закончился в торопливых прощаниях. Охранник ростовщика, узнав, что они отправляются прямиком в банк, только кивнул и первым вышел под моросящий дождик. В банке снова пришлось подождать – отделение оказалось заполнено людьми, пытающимися снять со счетов свои сбережения или обменять их на валюту.

К счастью, Стефана с его переводом направили прямиком в кассу, где женщина с недовольным и настороженным выражением лица тщательно проверила пачку протянутых стариком банкнот. Получив чек и номер перевода, он опять вернулся на переговорный пункт и хотел было, чтобы не ждать второй раз соединения, отправить данные телеграммой, но тут вмешался охранник:

– Опасно, – отсоветовал он, разом отрезвив всё ещё будто в тумане находящегося Стефана.

Двум мужчинам и собаке пришлось провести в неудобных деревянных креслах почти час, но, наконец, Ника в Лондоне записала и дважды повторила отцу номер, по которому можно будет получить перевод, и старик вышел на улицу. На пороге переговорного пункта телохранитель коротко кивнул, прощаясь, и исчез в усилившемся дожде. На город уже опускались сумерки. Человек и пёс медленно побрели в сторону автобусной остановки, где вместе с другими ожидающими втиснулись под крышу маленького павильончика.

Автобус всё не появлялся, так что спустя полчаса Стефан, решив больше не ждать, зашагал дальше. Дождь немного утих, и даже ветер, весь день налетавший резкими злыми порывами, к ночи словно выдохся. Правда, теперь на улицы опустился холод, прохожие кутались в свои плащи и куртки, торопились добраться домой, в тепло и сухость. Старик с собакой миновали одну за другой несколько остановок – с каждым разом ожидающих пассажиров на них оказывалось всё меньше. Походило на то, что с городским автобусным сообщением произошла какая-то неприятность, и люди предпочитали добираться пешком, а не мёрзнуть понапрасну.

Впереди показался мост – тот самый, по которому Вонючка когда-то вёз Злюку и Рыжего через реку, чтобы бросить щенка в пригородном лесу. Стефан глубже сунул руки в карманы – на левом запястье был намотан поводок – и ниже надвинул свою небольшую шляпу, с отсыревших полей которой то и дело срывались дождевые капли. Ветер, в сплетении улиц ощущавшийся теперь совсем слабо, над рекой снова разошёлся вовсю. Он срывал с верхушек речных волн белую пену, брызгал водяной моросью в лицо, вырывал из рук прохожих зонты. Машины проносились через мост, яростно работая дворниками и подсвечивая фарами туманную взвесь в воздухе.

Старик, погружённый в свои мысли и глядящий только себе под ноги, уже миновал половину моста, когда Рыжий зарычал, и почти тотчас в лицо Стефану пахнуло кисловатым запахом перегара. Запинающийся молодой голос с нагловатым нахальством поинтересовался:

– Ты куда это, старый?

Глава 9. «До» и «после»

Два дня Рыжий кружил по городу, пытаясь выбрать, куда двигаться дальше. Пока дорога вела его только на юг, всё казалось простым, но отсюда, из долины, разбегались пути на все четыре стороны света. Во время этих поисков ему попадались на улицах бродячие собаки, однако пёс всякий раз обходил сородичей стороной, а тех, кто проявлял слишком большой интерес к чужаку, встречали оскаленные зубы и низкое утробное ворчание.

Ни в одной подобной стае не насчитывалось больше пяти-шести особей. Конечно, для города и такое количество безнадзорных зверей представляло проблему, но сразу после войны, когда есть стало совершенно нечего, к северу от перевалов кочевали стаи из нескольких десятков собак. Рыжий и сам бегал с такой, примкнув к ней сразу после того, как покинул Брод.

Город, почти три года остававшийся линией фронта, затих в первых числах января. Орудия и пулемёты смолкли разом, перестали перекатываться над перепуганными улицами одиночные выстрелы снайперов. Наступило перемирие, пока ещё хрупкое и ненадёжное, в которое толком не верила ни одна из сторон. Бойцы оставались на прежних позициях, а оказавшиеся между сражающимися войсками мирные жители продолжали отсиживаться в подвалах.

День тогда выдался солнечный и морозный. Протекающая через город река полностью покрылась тонкой ледяной корочкой, под которой можно было различить тяжело перекатывающуюся свинцово-серую воду. Ветер задувал вдоль речного русла и проложенных параллельно ему основных улиц, вскидывая к высокому бледному небу обрывки бумаги и вытащенные откуда-то палые листья, срывая с крыш мелкую снежную пыль.

Рыжий до смерти боялся грохота разрывов, он готов был день-два терпеть голод, если обстрел снаружи шёл совсем уж сильный. В подвале в одном углу взрыв снаряда оставил воронку, по осени заполнившуюся водой, и этого импровизированного прудика бродяге хватило надолго. Правда, со временем от питья начало нести затхлостью и тиной, так что Рыжий при каждом выходе на поверхность старался напиться у реки или где-нибудь в городе.

Теперь же источником необъяснимого страха для бродяги стала внезапно воцарившаяся тишина. Пёс выбрался из подвальной отдушины разрушенного и покинутого людьми дома, настороженно понюхал воздух, в котором всё ещё чувствовалась гарь пожарищ. По хорошо заученному маршруту двинулся на запад. Обогнул брошенное у подъезда большое кресло, покрывшееся плесенью в первую же осень, а теперь наполовину развалившееся.

Показалась на противоположной стороне улицы пекарня с вкривь и вкось заколоченной досками витриной. Перед ней – недалеко отстоящие друг от друга две воронки от миномётных мин. На стенах окрестных домов тут и там темнели пятна впитавшейся в штукатурку крови: то двойное попадание в очередь за хлебом убило разом четырнадцать человек.

Потом через перекрёсток с улицей побольше, вдоль которой растянулся десяток остовов сгоревших грузовиков. В самом начале войны из Брода