Поворот на лето - Алексей Котейко

того разговора прошло два месяца. Маленькая студия, в которую Ника когда-то хотела забрать Рыжего, была продана, синяя машина тоже, а вырученные за них деньги вместе со сбережениями отца – обменяны. Последние дни перед отъездом они жили у старика, и хотя Стефан старался держаться бодро и весело, он всё чаще замечал тревогу не только в глазах дочери, но и зятя. Новых эмигрантов пугала неизвестность будущего, пугала даже сама мысль о том, что они навсегда покидают родные края.

Впрочем, судя по доходившим со всех сторон новостям, а ещё больше – по распространяющимся быстрее лесного пожара слухам, уезжали той осенью многие. В середине октября такси доставило Нику и Владимира на автостанцию, автобус – в столицу, а самолёт – в Лондон. Короткая телеграмма, полученная через несколько дней, извещала, что добрались и устроились хорошо. Через неделю пришла вторая, такая же оптимистичная.

А всего через два дня третья. И с ней – беда.

Глава 8. На перепутье

Небольшое кладбище на окраине города, на взгорке, ещё кое-где прорезывали провалы не до конца засыпанных траншей. Те, кто строили здесь оборонительный рубеж, выворотили часть могильных плит, но теперь их либо вернули на прежние места, либо сложили у стены полуразрушенной церкви. Остатки колокольни смотрели в высокое весеннее небо сломанным зубом. Пёс ненадолго остановился у кладбищенских ворот, наблюдая, как маленький экскаватор работает в конце главной аллеи, и как несколько человек рядом с ним перекладывают что-то на земле. Вдоль аллеи уже тянулся ряд чёрных продолговатых пакетов.

Двое мужчин, закуривая на ходу, направлялись к воротам. Рыжий заполз под раскидистый куст сирени и затаился.

– …на каждом, ты же сам видел! А тот, с папкой, только отмахнулся, – с горечью бормотал первый. – И скажут потом, что это были наши. Сами, мол, и церковь разнесли, и кладбище срыли, и людей перестреляли.

– Сволочи, – сипло отозвался второй и смачно сплюнул.

Мужчины вышли за ворота, свернули в сторону и остановились у одной из припаркованных вдоль кирпичного забора машин. Открылся багажник, зашуршало что-то; от автомобиля потянуло запахом кофе, хлеба и масла. Могильщики закусывали, продолжая негромко обсуждать так распалившую их тему. Бродяга выглянул из-под куста.

Экскаватор всё ещё тарахтел мотором, но теперь стоял на месте. Возле него суетились несколько рабочих, чуть в стороне стоял человек в костюме и наброшенном на плечи светлом плаще, с кожаной папкой под мышкой. Лицо его выражало предельную скуку, а когда один из могильщиков неловко повернулся и в сторону стоявшего полетели комочки земли, тот скривился от недовольства и отступил на два шага, будто боялся запачкать свой плащ.

Рыжий секунду помедлил, раздумывая, не выпросить ли у тех, возле машин, кусочек хлеба, но потом крадучись прошёл вдоль забора, в отдалении от погоста снова вернулся на дорогу и затрусил по обочине. На окраине города он пересёк мост – каменный и широкий, низко стоящий над мелкой рекой. Сразу за мостом виднелся припаркованный полицейский автомобиль, и двое мужчин в чёрной форме – таких же, как те, что приезжали в «Рай» – выборочно останавливали машины для проверки документов. Один из полицейских равнодушным взглядом окинул пса и снова принялся всматриваться в убегающую на север дорогу.

Бродяга отыскал в переулке пару металлических мусорных баков. Серая краска с их боков почти вся облезла, уступив место ржавым пятнам; крышки были откинуты, и гора мусора грозила вот-вот обрушиться на булыжник мостовой. Полиэтиленовых пакетов почти не попадалось – по крайней мере, больших: у людей попросту недоставало денег на такие расходы, и всё, что шло на выброс, вываливалось прямо в баки, смешиваясь там в пахучую массу.

Среди картофельных очисток, луковой шелухи и яичных скорлупок Рыжий всё-таки отыскал пару свиных ножек, с которых кто-то тщательно, до последнего кусочка, очистил мясо. Однако костный мозг почему-то остался нетронутым, и пёс, с трудом ухватив пастью разом обе рульки, отправился дальше по переулку, выискивая местечко поукромнее.

Дома здесь, как и в городке за перевалом, носили на себе следы войны. Большая часть повреждений приходилась на северную сторону, смотревшую на кладбище, но и восточные, южные, западные стены местами тоже выщербили пули и осколки. Один дом, похоже, насквозь прошило снарядом – в углу второго этажа виднелось пятно свежей кирпичной кладки, резко контрастирующее с остальной стеной. Местами по ту сторону невысоких, по пояс взрослому человеку, каменных заборчиков виднелись сложенные в штабеля доски, паллеты с кирпичом, груды камня.

Бродяга выбрал бездействовавшую в тот день стройку. Прежний дом, стоявший на этом месте, рухнул от прямого попадания, когда город обстреливала тяжёлая артиллерия. Теперь строители выложили первый этаж, установили перекрытия и начали второй. Возле ворот застыла в неподвижности бетономешалка, внутри холла, сразу за дверным проёмом, лежали накрытые куском полиэтилена мешки с цементом. Рыжий принюхался, но почувствовал только резкий запах бетонной пыли и несколько старых кошачьих меток.

Пёс устроился на притащенном откуда-то сиденье от дивана, служившим для отдыха рабочим. Он успел разгрызть первую кость и съесть мозг, когда нос обнаружил новый запах где-то поблизости. Рыжий поднялся на ноги и увидел, как во двор входит крупный мосластый пёс, поджарый, с напрочь оторванным правым ухом. Пришелец остановился, принюхался и прямиком направился к дверному проёму, а там, замерев на пороге, изучающее уставился на бродягу, настороженно расставившего лапы над добытыми из мусора костями.

Чужак оказался немного выше и шире в плечах, криволапый, с короткой шерстью. Теперь, когда Рыжий мог рассмотреть его морду, стали заметны другие последствия давней травмы: правый глаз, явно слепой, закрывало бельмо, а губу вздергивал вверх старый неровный рубец. Пёс будто постоянно скалился, хотя в зрячем левом глазу сейчас не было угрозы, скорее тревога и тоска. Бродяга на всякий случай сделал маленький шажок вперёд и кости оказались уже под брюхом. Пришелец неуверенно оглянулся, облизнул седую морду.

Рыжий вдруг понял, что чужак стар. Пёс дышал тяжело, с хрипотцой. Под шкурой отчётливо проступали рёбра, говоря о не слишком удачном и очень голодном периоде. Похоже, зима далась мосластому нелегко, и вполне могло оказаться, что следующую он уже не переживёт. На когда-то чёрной, а теперь будто полинявшей шкуре, виднелось несколько пятен лишая – при виде этих отметин Рыжий невольно попятился, шерсть на загривке поднялась дыбом. Последняя стая, с которой он бродил уже после войны, подхватила такую вот заразу от крыс, которых они ели. Первым заболел вожак, за ним – почти половина собак.

Безобидные поначалу пятнышки только чесались, но чем дальше, тем больше. Нестерпимый зуд заставлял несчастных животных