Солдат Донбасса - Александр Крештоп

Сопротивлялся он, но пришлось всё же выполнять задание. Вскоре вернулся всего с десятком мешков.

— Не принесли. Забрал половину из остатка. Всё, больше нету.

Ну так и так. Рыть-то нужно.

— Что, спина? — через какое-то время спросил Мазай у Малого, глядя, как тот медленно разгибается и держится рукой за спину.

— Ага, — ответил тот.

— Это старость, все растут до двадцати одного года, потом стареть начинают. Тебе сколько лет?

— Двадцать.

— Тогда ты ещё в полном расцвете сил. Копай.

— А я вот что вспомнил. У кого-то прочитал. Старость состоит из двух корней: СТ и РОСТ. В общем получается смысл в том, что это СТОП РОСТ. Пока ты растешь — ты не стареешь. И рост тут в самом широком смысле, не только в физическом росте тела. Ещё и в росте и развитии ума. Поэтому раньше и писали — «старик лет тридцати». Значит, человек перестал развиваться и стал стареть и телом и разумом. И наоборот, бывают старики по возрасту, а по энергии любому молодому фору дадут. Потому что никогда не останавливаются, — вставил свои пять копеек я.

— А я вот думаю, что корни СТАР и ОСТЬ, — парировал Мазай, — «Стар» как звезда и «Ость» как есть. Получается — «я Звезда есть».

Загоготали.

Руки ноют. Мозоли на новых местах.

Скоро вечер, там ужин, душ, чистое бельё, чай, байки у горелки. Тогда и помолиться получится радостно. На природе все радостно. Если, как вчера, не станут насыпать по нам из другого стана свои рассказы.

Послышался лёгкий треск.

— Стой, кто идёт? — закричал нарочито грозно Мазай.

— Свои, свои, — прозвучал голос из кустов, а следом и сам хозяин голоса медленно вылез из-за зелени. Высокий, грязный, слегка косматый и бородатый. Если б не военная форма — точь-в-точь Леший.

— Вы откуда? Я из десантников. Иду за рельсы. Там в августе на штурм ходили. Товарищ погиб. Хочу найти и достать.

— Бог в помощь. Чай будешь?

— Нет, спасибо, покурю и пойду.

— А сам откуда?

— Из-под Кировограда.

— Ого, занесло тебя, а не уехал бы вовремя — воевал бы сейчас, может, и тут же рядом, только с другой стороны фронта, — захохотали мы.

— А я и так воевал тут неподалёку, только под другим флагом, — выдал он спокойно, чем несколько добавил напряжения в нашу беседу и определённо отбил желание освободить руки от оружия. По крайней мере, на этот момент.

— Едрить батон, ни хера себе! Больше информации, будь ласка. — Вид у него был бравого солдата, умудрённого опытом, шёл точно с нашими ребятами, от хохла — только некоторый акцент.

— Да всё просто. Я сирота, меня тётка моя воспитала, и я жил у неё в селе. Раз пошёл с лисопедом сена накосить скотине на поляне на краю улицы. Только косу приготовил, а в село бусик заезжает. Тэцэкашники опять приехали. Они вообще часто приезжали, сразу с фамилиями и адресами тех, кто не приехал к ним с повинной. Тут я всё бросил и за крайний дом побежал, надеясь спрятаться. Как раз бусик рядом тормознул сзади, я за угол, а там один тэцэкашник уже стоит и караулит. Увидели меня, окружили. Отвезли сразу, оформили — и на полигон. То на одном ящики таскали, то на другом окопы рыли. Так немного покатали нас, а потом привезли в город, километров двадцать пять отсюда и сказали, чтоб сели на бэтээр и ехали через поле к соседнему городишке на ротацию. На подъезде к тому городишку нас начали обстреливать, бэтээр подбили, почти все сразу погибли. Оказалось, что это был очередной мясной штурм, просто нам не сказали, что штурм. Остался я и водитель машины. Добежал кое-как до ближайшей разрухи, спрятался и наложил себе жгут на раненую ногу, спрятался и ждал темноты. Как стемнело, чуть попустил жгут и пошёл искать хоть кого. Так три дня ходил, бродил, да всё пусто. Никого живых не нашёл. Есть хотелось и пить, нога болела, в какой-то момент в темноте просто споткнулся и свалился лицом прямо в осиный улей, сразу не понял, куда именно, но когда все лицо стало гореть от укусов, сразу дошло. Отполз кое-как в сторону и разрыдался, решил уж помереть и совсем отпустил жгут. Стал лежать и ждать смерти. Так меня русские солдаты и нашли, погоготали и забрали в плен.

— А чего ты сразу не сдался, к нашим не пошёл?

— Боялся, честно. Нам все время рассказывали, что россияне пленным сразу уши и яйца отрезают.

— А у тебя как?

— Что как?

— Отрезали? — расхохотался я, не выдержав.

— Не, — улыбнулся он в ответ, — накормили, напоили и через больничку на тюрьму отправили. А там уже, после многих допросов и разговоров, предложили идти воевать уже с этой стороны, даже зарплату платят.

— Тётке-то позвонил, что живой?

— Нет. Не хочу. Времени прошло много, ей уже точно успели сказать, что я как минимум пропал без вести. Думаю, она меня уже похоронила в голове, ну как минимум перестрадала. А так сообщу, что живой, а потом вдруг я тут погибну? Ещё раз страдать будет. Не хочу. Лучше обрадую, если Бог даст, как закончится всё.

— Ахренеть история!

— Ну как-то так. Пойду я, братцы, пора уж.

— Будь здоров, и нам нужно копать.

Хорошо, когда трое всё-таки работу работают — один копает, другой выкидывает, третий отдыхает. Есть время и перекурить и слова пропечатать. Вот сегодня так и напечатал эти строки. Посмотрим на вечер.

Дорыли, что успели, аккуратненько добрели до нашего временного жилища, принялись за бытовуху. Снова решил пропустить ребят принимать душ, сам пока стал варить борщ. Да-да, борщ. Почти настоящий Борщ. Отсыпали нам соседи высушенную заготовку овощную. Ещё вчера. Но вчера из-за обстрела не удалось приготовить. Сегодня должно получиться. Итак, в сухую смесь заливаем воды, кипятим. Некоторые сначала воду кипятят, а потом засыпают высушенные овощи. Не суть. Далее баночка тушёночки, горошек под руку попался, тоже пару ложек туда. Соль, перец, пару минут, и готово. Но я к этому моменту уже благостно разделся донага и с улыбкой на лице обтирал трудовую пыль с тела. Благодать. Салфеток не жалеть, тело должно быть чистым.

Трусы снова не успел надеть, как раздался громкий, очень громкий вой и хлопок за ним. Над блинчиком полетели, кувыркаясь в воздухе, солидного размера осколки. Размер по звуку слышно. Как тихий шершень такой, шур, шур, шур… и сразу из-за клеёнки показалась что? Правильно, тарелка с борщом в руке у Малого. Его молодецкая борзота с каждым днём сходит на нет.