Наука побеждать - Александр Васильевич Суворов

нет нужды назначать множество деревушек, а только главные и ближайшие места, в той мере, сколько может быть нужно для простого воина; при том нужно дать некоторого рода понятия о возвышениях (горах) (т. е. вопрос наблюдения)…»

Пусть нам укажут что-нибудь лучше теперь.

Широкий ум Суворова охватывал, однако, не одну лишь войну как войну.

Политика у него, подобно Наполеону, Фридриху и другим полководцам, входит в его соображения как один из важных устоев военного успеха.

Умиротворение Польши после Праги в 1794 г., предположения о восстановлении Пьемонтской армии и тосканских ополчений с целью освободить действующие силы от забот по обеспечению тыла в 1799 г. превосходно обрисовывают Суворова и с этой стороны, не говоря уже о Кубани и особенно Крыме, где все сделано им одним, о замысле идти на Париж в 1798–1799 гг. и проч.

Но при всей властной суровости своих действий Суворов не любил бестолкового пролития крови.

«Мудрый Бельгард, – говорил он, – между прочим привык терять людей: в начале кампании он доставил неприятелю в Тироле через Лаудона с лишком 10 тыс. человек; ныне, в нужде моей, он с ранеными проиграл с лишком 2 тыс. человек… Для короны – размен есть; для них – не их люди; чего же жалеть… Бештимтзагеры[85] убавили у меня из-под ружья в три раза почти больше, нежели мне на трех баталиях стоили Тидона, Треббия и Нура».

Люди, не понимавшие Суворова, говорили, что ему только везло счастье.

«Один раз счастье, другой раз счастье, помилуй Бог. Когда-нибудь, да и уменье», – справедливо отвечал Суворов.

Доходили до него слухи, что австрийцы иначе о его успехах и не думают. В одном из рескриптов к Суворову даже австрийский император выразил надежду, что, при всегдашнем его счастье, есть надежда скоро достигнуть желаемого.

Это наконец взбесило старого фельдмаршала, и он в письме к Разумовскому (от 25 июня) пишет:

«Счастье, говорил Римский император… Ослиная в армии голова тоже говорила мне – слепое счастье».

Да, скажем мы: «Он был счастлив, но потому, что повелевал счастьем».

Мы видели, какой путь избрал Суворов для этого. Он был одним из образованнейших людей своего века. Потемкин только тогда убедился в обширном и глубоком уме Суворова, когда однажды императрица доставила ему возможность, спрятавшись, послушать разговор Суворова по важнейшим государственным вопросам. Правда, по внешности Суворов вышучивал современную ему науку; называл военных ученых его времени «бедными академиками». Но он был про них прав; а в то же время он придавал настоящей, живой военной науке, основанной на изучении деяний великих полководцев, огромное значение.

«Генералу необходимо, – говорил он, – непрерывное образование себя науками с помощью чтения. Ему нужно мужество, офицеру – храбрость, солдату – бодрость.

Всякая война различна; здесь масса в одном месте, а там гром. Беспрерывное изучение взгляда сделает тебя великим полководцем. Никакой баталии в кабинете выиграть не можно. Умей пользоваться местностью, управляй счастьем: мгновение дает победу. Властвуй счастьем быстротой Цезаря, столь хорошо умевшего захватывать внезапно врагов, даже днем, обращать их, куда ему угодно, и побеждать когда угодно. Приучайся к неутомимой деятельности. Будь терпелив в военных трудах и не унывай при неудаче. Будь прозорлив, осторожен, имей цель определенную; умей предупреждать обстоятельства ложные и сомнительные, но не увлекайся местной горячностью».

Возьми себе в образец героя древних времен, наблюдай его, иди за ним вслед, поравняйся, обгони – слава тебе. Я выбрал Кесаря. Альпийские горы за нами, Бог перед нами. Я с вами – ура. Орлы российские облетели орлов римских».

Однажды, желая знать мнение Суворова о лучших военных сочинениях и выдающихся полководцах, граф Ростопчин назвал нескольких. При каждом наименовании Суворов крестился, наконец сказал на ухо: «Юлий Цезарь, Ганнибал, Бонапарте, домашний лечебник, пригожая повариха».

Здесь особенно поразительно то, что он поставил Бонапарта наряду с Ганнибалом и Юлием Цезарем после первого же похода 1796–1797 гг. Это показывает, насколько было велико чутье этого человека. А между тем Наполеон признавал в Суворове только душу великого полководца, но отрицал его ум…

И вот на этой-то почве непостижима порой для непосвященных глубина мышления Суворова. Между тем у него все так просто, и, уважая душой военную науку, он не вязнет в ее дебрях и 150 лет тому назад проповедует то, к чему мы подходим, да еще не вполне решительно, только теперь. У него нет особых стратегии и тактики. У него одна только великая, всеобъемлющая наука – «Наука побеждать».

И в самом деле, к чему же должны мы стремиться всегда и во всем, как не к победе над врагом? Но раз «правильно называть есть правильно понимать», то кто же более Суворова достоин быть отцом и этой первейшей и важнейшей мысли о единстве военной науки на почве главенства победы, главенства боя над всем остальным на войне; и кто когда-либо схватил лучше него природу и сущность войны, которая живет и дышит победой, самого Суворова именно никогда и не оставлявшей?! Недаром же он говорил: «Смотри на дело в целом».

Но что же тогда лучше всего обеспечит нам всегда эту великую цель – успех во всем на войне? «Глазомер, быстрота, натиск» – вот, по мнению Суворова, три главнейшие основания победы. Т. е. надо уметь оценивать обстановку (разведка), быстро принимать решение и, сблизясь с врагом (быстрота), увенчать наши действия решительностью, т. е. натиском, не выжидая удара со стороны противника.

А вот и другое разительное доказательство суворовского «взгляда на дело в целом».

Как долго считали мы, а инженеры упорствуют и до сих пор, что действия против крепостей – это особая «крепостная война», с ее «особыми принципами». «Баталия на окопы на основаниях полевой», – учит Суворов. Он даже не признает в обучении войск слова «крепость» как чего-то неодолимого, а мы считаем ныне, что немцы открыли нам эту истину и не хотим знать своего.

Таков Суворов-стратег, Суворов – начертатель высшего отдела «Науки побеждать».

Что касается Суворова-тактика, т. е. его деятельности на поле сражения и на пути к нему, то в этом отношении он еще более не превосходим.

Да оно и понятно, раз дело это основано у него на глубоком уважении к военной истории: «Тактика без истории – потемки», – говорил он.

В бою он всегда умел схватить истинную обстановку, быстро оценить положение противника и свое; искусно пользовался он чужими ошибками, не давал врагу пользоваться его выгодами. Тактический глазомер Суворова никогда не давал отказа, и если обстановка не выяснялась до боя, то Суворов раскрывал ее самим боем (Нови).

Для удара он выбирал наиболее важную точку неприятельского расположения и тоже вовсе не вел здесь одних равномерных