Наука побеждать - Александр Васильевич Суворов

Все изложенные военные приемы Суворова вовсе не были основаны на том якобы презрении к огню, которое, совершенно не понимая истинного уклада суворовской мысли, так усердно прививали у нас в виде «тактики удара» извратившие Суворова его истолкователи второй половины XIX в. Суворов именно и постиг эту-то высшую тайну войны – правильное соотношение огня и удара.

Его построения для боя – это верх уважения к огню. Его поучения в «Науке побеждать» – тоже. Весь уклад его обучения и воспитания войск – тем более. Суворов требовал на обучение стрельбе по 23 патрона в год на человека, когда их отпускалось от казны по 3. В бой он давал по 100 патронов на человека. Узаконив у нас рассыпной строй стрелков, он широко пользовался им, применяя особенно искусно тогда, когда нужно было поддерживать огнем особо трудную работу идущих на приступ или преодолевающих какие-либо препятствия войск. Здесь у него еще с Туртукая были выработаны приемы стрельбы пехоты через головы своих впереди действующих частей, по показывающемуся из-за валов и укрытий противнику.

Главной основой обучения стрельбе Суворов ставил огонь одиночный, с совершеннейшим прицеливанием, стреляя редко, но метко, и непременно со «скорым» заряжанием. «Залп, – по его мнению, – только в разводе, коли с пальбою, для очищения ружей. В ином строю – только для исправности, а против неприятеля не годится! Он может сколоть и порубить, пока опять заряжают». Наоборот, одиночная стрельба: «Исправный приклад правит пальбою. Здесь он расстраивается по неминуемой торопливости, но во взводной пальбе он виден. Одиночка пальбы на баталии выйдет сама собой. Для сбережения пули тут на каждом выстреле всякий в своего противника должен целить, чтобы его убить».

Еще одно суворовское правило: разрешать даже без команды огонь в каждом капральстве «для вернейшего застреливания старших и наездников».

Далее, необычайное уважение Суворова к огню и понимание его свойств заставляло его всюду и везде применять «крестные огни», так что и свои знаменитые «подвижные кареи» он строил, не закрывая «крестных огней».

Мало того, даже при отражении противника встречным ударом в штыки пехота Суворова сначала выпускала в него с 60 шагов свою верную пулю – каждый человек, а затем с 30 шагов бросались в штыки, а в обучении он прививал: «Марширование, повороты всякого рода, скорый заряд и конец удар в штыки» – т. е. без огня штыку он даже и не учил.

Наконец, указание Суворова: «Когда неприятель бежит, то его провожают ружейным огнем. Он не стреляет, не прикладывается, не заряжает. Много неудобств спасаться бегством». Есть ли где большее уважение именно к огню, отсутствие возможности коего и есть первейшее у Суворова неудобство отступлений. И снова дальше: «Когда за ним штыки, он еще реже стреляет; а потому не останавливаться, а ускорять бегство штыками» – снова огню весь почет и уважение.

Глубоко уважая также артиллерию, Суворов применял ее огонь по ее свойствам, особенно продольный, для чего она и маневрировала преимущественно в охват противника, но, во всяком случае, ее определенно учил он наносить наибольший вред врагу; а свою пехоту Суворов обучал быстро и легко проходить наиболее опасные полосы обстрела неприятельской артиллерии и пехоты, давая для того сноровки, по духу пригодные и ныне. Огонь этот он делил на дальний огонь «большой полевой артиллерии», более близкий – артиллерии полковой и, наконец, на огонь ружейный.

Наконец, конница тоже обучалась у Суворова пальбе, но лишь спешившись, а конная артиллерия имела у него завидное право: «Конная артиллерия скачет, как сама хочет» – это глубокое понимание того, что именно этот драгоценный род войск и должен пользоваться наибольшей свободой в бою для быстрого уравновешения огня, где нужно. Не с Суворова ли и взято ныне немцами применение конных батарей как артиллерийской поддержки на полях сражений? Наконец, приказывалось в боях: «Быстро на батареи пускаться, чтобы особливо внушить» – снова это далеко не презрение к огню.

Но, расценивая затем все относительные свойства разных видов огня, Суворов определенно высказывал особое уважение к огню пехотному. «Пехотные огни открывают победу», – говорил он, ставя тем самым пехоту, как род войск, на первое место. Что можем мы добавить к этим величайшей мудрости словам, когда война 1904–1905 гг. дала общие потери от пехотного огня 85 %, от артиллерийского и от штыка – остальное и почти пополам?

Итак, где же этот Суворов-огнененавистник и какой злой поклеп, на горе нам, возведен был на него в этом отношении людьми, его не понявшими?!

«Пуля дура, штык молодец», – говорил он, и имел, конечно, свое основание в то время. Но да позволено будет убежденно спросить: во-первых, потерял ли штык свое значение и ныне, во-вторых, при всех прочих равных условиях не возьмет ли все же верх тот, у кого дух (решительность сойтись на штык) выше; а в-третьих, то, что Суворов не внушал ли своим людям презрение больше не к своей пуле, а к неприятельской, сокращая время нахождения под ней до последнего предела и разрешая вопрос ударом в штыки тогда, когда весь мир, кроме него, увлекаясь огнем, почти на нем одном строил все свои расчеты? Т. е. при общем тогда явном впадении в оборону Суворов один в огне в связи его с порывом на штык видел средство чисто наступательное, и это значение огня применимо и ныне настолько, что только умение вести огонь с наступательной целью и может дать нам победу.

Но победа ведь одним лобовым ударом не получается: мы и видим у Суворова прежде всего маневр, подвижность, и он, в сущности, соединяет силы не перед сражением, а на поле сражения, даже на месте расположения врага, т. е. делает то, что Шлихтинг приписывает Мольтке[86] как величайшую заслугу перед историей военного искусства, даже в ущерб всей славе Наполеона.

В итоге суворовская пехота была уверена в себе, глубоко верила в свой штык, но и чтила огонь как средство расчистить дорогу этому штыку при всяких обстоятельствах, а средство сочетать их обычно видела в маневре, в подвижности, в избытке дееспособности над врагом.

Конница Суворова не боялась никакого врага. Его артиллерия всюду шла с пехотой и конницей. В частности, наступательный порыв пехоте прививался настолько, что она шла сама вперед и на конницу.

«Сквозные же атаки» при этом учили одновременно: пехоту – сноровкам против конницы, конницу (коней) – бесстрашию против пехоты, всех их – против артиллерии.

Для достижения бешеной стремительности удара войска не смели останавливаться до его завершения прохождением насквозь, ибо «порыв не терпит перерыва». Совершенно наоборот: Суворов