Срока у подвига нет - Николай Виссарионович Масолов

Устали. Отошли к окну. К избитой, лежавшей на полу жертве подошел эсэсовец. Кровавых дел мастер знал, что делать. Тампон с нашатырным спиртом, холодная вода на грудь… Бил неторопливо, оголяя нужные места…　

— Шалаеву! — распорядился майор.　

— Шалаева?　

— Да.　

— Ты носила документы в лес?　

— Нет.　

Удар жгута свалил Нину на пол…　

Когда после третьего допроса Машерову втолкнули в общую камеру, Дарья Петровна не могла подняться.　

— За что? За что? — раздался чей-то вопль.　

И тогда Машерова встала и подняла кофту. Вся спина Дарьи Петровны была иссечена. В камере замерли, а она тихо проговорила:　

— Вы знаете за что? За то, что мы — советские. За то, что мы русские люди…　

Из письма Нины Сергеевны Шалаевой автору[6]:　

«…Пытки Дарья Петровна переносила как-то спокойно. Сказать, героически — это будет не совсем верно. Лучше сказать — как-то по-крестьянски мудро. Голос ее был всегда ровный, особенный… Как она любила своих сыновей Павла и Петра — трудно передать. Как сейчас вижу: мы лежим на нарах вниз лицом, а Дарья Петровна говорит. Временами стучит пулемет на крыше дома, а она все рассказывает… Вот Петенька окончил институт… Вот Павлуша стал директором школы…»　

Когда зарделась заря, в подвал бросили полуживую Пашу Дерюжину. И сразу у окна раздался детский голос:　

— Мамочка, мы пришли за тобой.　

То следователь-гитлеровец подвел к решетке детишек Дерюжиной. Старшей девочке было лет семь, меньшей — три годика. Сам дьявол не додумался бы до такой пытки.　

— Встань, встань, Пашенька. Встань, милая, — подошла к Дерюжиной Дарья Петровна, вытерла кровь, сочившуюся изо рта молодой женщины, приподняла ее. — Пойдем к детям.　

И они пошли, обнявшись и… улыбаясь.　

«Восславим женщину-мать!» — призывал Максим Горький. Восславим же трижды мать, подвергшуюся неслыханному злодейству!　

Из письма Нины Сергеевны Шалаевой автору:　

«…Дети умоляли мать пойти с ними, говорили, что боятся без нее, что хотят кушать… Паша отвечала: «Приду скоро, а вы не расставайтесь никогда…» Эта картина не исчезнет с годами из моей памяти. Нет сил писать об этом…»　

В 4 часа утра 9 сентября 1942 года жандармы с фонарями ворвались в камеру. Грубо стащили с нар Машерову. Затем взяли Дерюжину, Масальскую, тринадцатилетнюю Глашу Езутову. Загремел засов в соседней камере.　

— Прощайте, дорогие мои, — успела крикнуть Дарья Петровна. — Передайте нашим: мы были и остались людьми!　

Их расстреляли недалеко от тюрьмы, на берегу озера.　

А через десять дней в Россоны вступили партизаны. Гитлеровцы не выдержали блокады гарнизона и бежали в Полоцк.　

Район боевых действий бригады ширился. Немалая заслуга в этом принадлежала подразделению Георгия Казарцева. Сам он и его разведчики проникали к Себежу, Идрице, появлялись в Латвии. Казарцев встретился с Конопаткиным. Бывшие пограничники быстро нашли общий язык.　

В начале второй военной зимы начальник полиции безопасности и службы безопасности на оккупированных территориях СССР в донесении № 38 о действиях партизан Белоруссии сообщал в центр: «За декабрь 1942 года партизанами совершено на железных дорогах 147 диверсий». Значительная часть их приходилась на долю бригады имени Рокоссовского. Командовал ею в это время Александр Васильевич Романов. Андрей Иванович Петраков был отозван в Центральный штаб партизанского движения. Несколько позже «комиссарские бразды правления» принял Петр Миронович Машеров. В одном из первых зимних боев погиб храбрейший ветеран бригады, Владимир Хомченовский[7]. Были и другие тяжелые потери.　

В декабре к старой латвийской границе пришел из-за линии фронта отряд партизан-латышей. Был он небольшим, но добротно вооруженным. И люди как на подбор: физически сильные, крепкие духом — фронтовики, добровольцы, прошедшие специальную подготовку. Командовал отрядом Вилис Самсон — смелый, волевой человек.　

Шли латыши к Себежу с боями. На высотах села Поддубья разгромили роту карателей. Вместе с бригадой калининских партизан (командир Лисовский, комиссар Вакарин) отбили несколько вражеских атак вблизи деревни Тимохино. В Освейском районе в отряд влились мелкие партизанские группы, в их числе группа Александра Грома.　

Целенаправленные и согласованные действия белорусских, калининских и латышских партизан на стыке трех республик летом и осенью 1942 года привели к освобождению от оккупации многих деревень. К предзимью образовался край, где гитлеровцы утратили власть или удерживали ее лишь в некоторых населенных пунктах, главным образом у железных дорог. В пароде он получил доброе имя — Братский. Край немалый: с востока на запад около ста километров, да от северных границ до южных более восьмидесяти. В него входили земли Россонского, Освейского, Дриссенского районов Белоруссии, южная часть Пустошкинского, Себежского, Идрицкого районов и западная — Невельского района Калининской области.　

В отличие от некоторых других партизанских краев и зон Братский край соседствовал с важнейшими коммуникациями врага. В одном из донесений фашистской службы безопасности, перехваченном партизанами, говорилось: 　

«Движение по дорогам из прифронтовой зоны в зону гражданской администрации вследствие перекрытия шоссе между Идрицей и Себежем, а также Полоцком и Дриссой фактически прекращено. В ходе действий партизанам удалось настолько овладеть районом, что они превратили его в неприступную оперативную базу».　

Точнее не скажешь. Не случайно грядущий 1943 год сразу ознаменовался несколькими наступательными операциями партизан.　

В последние часы 1942 года над себежскими озерами пронеслись снаряды. Они разорвались в районе казарм охранных войск. То палили по гитлеровцам пушки 4-й Калининской бригады под командованием Лисовского и орудия белорусских партизан из бригады Романова. Затрещали телефонные звонки. Прозвучал сигнал:　

— Алярм! Тревога!　

Гарнизон Себежа был поднят на ноги. Новогоднее пиршество оккупантов превратилось в тягостное ожидание на морозе, в снегу возможного «визита» партизанских отрядов.　

4 января 1943 года отряды калининской бригады «На запад» неожиданно для оккупантов заняли несколько деревень Красногородского района. Вблизи находилось синьозерское имение рейха. Управляющий им обер-лейтенант Иогансон, ничего не подозревая, распорядился устроить рождественский бал.　

— Бал так бал, — сверкнул улыбкой заместитель комбрига Николай Вараксов, выслушав рассказ крестьян деревни Столбово. — Поможем хозяевам и гостям веселиться, устроим фейерверк.　

В точно назначенный час над рекой Синей вздыбился сорокаметровый мост. Огромной силы взрыв всполошил гостей Иогансона. Но было уже поздно. Над Синьозерьем полыхало пламя, на улице хозяйничали люди с красными звездочками и лентами на шапках.　

Фашисты попытались с ходу разгромить бригаду крупными силами. Три дня кипели бои. Начинались с серым рассветом и прерывались в сумерки. Зрелым командиром показал себя в этих боях великолукский железнодорожник коммунист Вараксов. В бою за деревню Масловку он заменил тяжело раненного комбрига Лебедева.　

Это был жестокий бой. Гитлеровцы мчались по снежному полю на санях, поливая высоту, на которой расположились партизаны, пулеметным огнем. Шли в полный рост в