Необычный рейд - Николай Виссарионович Масолов

предателей людей, активно помогавших восстанавливать советские порядки, Терехов, Воскресенский, Леонов, Сергунин, Григорьев, Кумриди проводили сходы крестьян, на которых выносились специальные постановления-«приговоры», скрепляемые подписями всех жителей той или иной деревни. В одном из архивов хранится «приговор» крестьян деревни Каменка Пустошкинского района. Вот к чему обязывал он добровольно подписавших его людей:　

«1. Всемерно помогать частям Красной Армии и партизанам в их борьбе с фашистами. Давать верные сведения о немцах. Не разглашать никаких сведений о частях Красной Армии и партизанах.　

2. Не выполнять немецких приказов. Не ходить на работу для врагов. Не давать фашистам ничего из продуктов и одежды. Не являться на проводимую немцами мобилизацию. Мелкие группы захватчиков уничтожать. От крупных немецких отрядов прятаться.　

Не допускать в свою деревню фашистских полицейских, старшин, старост и прочих сволочей, беспощадно уничтожать их.　

3. Если кто-либо из граждан нашей деревни явно или тайно окажет помощь захватчикам или их ставленникам, того мы уничтожим, как злейшего врага народа.　

За невыполнение данного приговора все граждане нашей деревни несут ответственность по законам военного времени».　

Имея активных помощников в каждом населенном пункте, командованию бригады теперь легче было выполнять задание Ватутина и Деревянко — «собирать дальнее сенцо», то есть вести разведку для фронта. Донесения в разведотдел становятся, по образному выражению Германа, «более густыми». Так, например, в донесении, относящемся к середине февраля, содержались такие данные о гарнизонах противника: Насва —100 солдат, 2 танка, бронепоезд; Шубино —150 солдат; Маево —100; Забелье —60; Пустошка — 200; Новосокольники — 300 солдат, 5 орудий, «ледяные» дзоты. В этом же документе сообщалось об оживленном движении на Ленинградском шоссе в районе Опочки («идут крытые машины, сопровождаемые танками»), об отправке скота большими партиями в Германию. Быстрая волна отхода наших войск через некоторые западные районы Калининской области летом сорок первого года помешала военкоматам завершить мобилизацию молодых возрастов. Докладывая об этом в донесении, Литвиненко делает вывод о больших перспективах развития партизанского движения в данной местности.　

Немало разведданных добыли для бригады в феврале Мигров и Леонов во время… «отпуска». Как-то в начале месяца Литвиненко, слушая очередной доклад Мигрова о результатах разведки конной группы, неожиданно спросил:　

— А сколько, Андрей Иванович, отсюда до твоего родного гнезда?　

— Верст шестьдесят будет, — ответил Мигров.　

— А ты не забыл наш новогодний разговор?　

— Не забыл, товарищ комбриг.　

— Ну так вот, навести-ка семью. Партизану, говорят, шестьдесят верст — два перехода. Кстати, и Леонов об отпуске комиссара просил.　

— Есть навестить семью! — воскликнул счастливый Мигров.　

— Возвращайтесь не пустыми, — напутствовал комбриг. — Разузнайте про дела в Опочке. Нет ли там верных людей. Перед земляками не таитесь. Поярче про армию и бригаду расскажите.　

— Оратор я неважный, товарищ комбриг.　

— Не скромничай, Мигров. Знаю — умеешь с народом говорить. А в устах коммуниста правда всегда пламень…　

…В горе не каждый может сохранить достоинство Александра Мигрова вела себя мужественно. Она не просила пощады, не плакала, когда ее допрашивали с пристрастием в полиции. Сухими были глаза матери четырех детей, когда в дом ворвались два десятка гитлеровцев, которых привел в деревню полицай Матвеев (Чемоданов).　

Впервые зарыдала Александра, услышав ночью осторожный стук в дверь и голос мужа: «Саня, это я».　

Он вошел заснеженный, в военном полушубке. На шапке — звезда. За плечами — автомат. На ремне у пояса — гранаты. Бросилась к нему дочка Нюра:　

— Папенька! Ты с нашей армией вернулся?　

— С нашей, доченька, с нашей, — шептал неожиданно охрипшим голосом Мигров и чувствовал, как громко и счастливо бьется его сердце.　

Мигров и Леонов побывали в деревнях Зехнове, Руносах, Панове, и везде их встречали сердечно, радостно. Правда, в Руносах Леонов чуть не погиб. В одном из домов на него неожиданно набросился оказавшийся там предатель — здоровенный детина, лесник. Выручил сопровождавший Леонова комсомолец Георгий Афанасьев, который выстрелом в упор застрелил фашистского холуя.　

В бригаду «отпускники» вернулись на четырех подводах с группой земляков, упросивших взять их «к батьке Литвиненко». Брат Андрея Ивановича Александр Мигров, Михаил Григорьев, восьмиклассник Владимир Григорьев, Георгий Афанасьев и другие опочане были зачислены бойцами во Вторую особую. В первых же боях они показали себя смелыми людьми, а Александр Мигров и Владимир Григорьев своей отвагой поражали даже ветеранов бригады.　

Передавая Литвиненко и Терехову информацию, добытую под Опочкой, Семен Леонов говорил:　

— Через Опочку под Ленинград немцы отправляют сейчас много битого скота. Видно, в Гатчине и Петергофе фашисты уже сожрали всю живность.　

— А откармливают скот и птицу у нас под носом, — как бы невзначай заметил Терехов.　

— Ясно, что имеешь в виду, комиссар, — повернулся к Терехову комбриг. — Согласен, непорядок это. Потрясти Поддубье надо.　

— Самый раз, Леонид Михайлович, — вмешался в разговор Герман. — Вчера я от Птицы донесение получил: гарнизон поселка почти весь вызван в Пустошку. Очевидно, полковник Родэ по-прежнему ловушки нам готовит на станции Забелье и у разъезда Лемно. Вот и маневрирует. В Поддубье сейчас с десяток солдат охраны. Не больше.　

— Решено, — заключил Литвиненко, — трясем завтра Поддубье. Группу лейтенанта Синяшкина, «лыжников» и команду Гвоздева поведу я сам.　

— Но боя нам не избежать, — сказал, задумавшись, Герман, — а уходить отсюда пока невыгодно.　

— Бой они нам, конечно, навяжут, — согласился комбриг. — И все же трясти Поддубье будем.　

В нескольких километрах от шоссе Киев — Ленинград, на берегу реки Великой, расположен поселок Поддубье. До войны здесь был с таким же названием крупный совхоз — один из старейших на Псковщине. Полностью эвакуировать его хозяйство летом сорок первого не удалось. Сохранились и совхозные постройки. В них и разместили оккупанты свою «экономию» по откорму скота и птицы. Дело было поставлено на широкую ногу, и оккупационные власти в Пустошке не раз слышали похвалу в свой адрес от крупных военных чинов. Перепадали благодарности из штаба охранных войск группы армий «Север» и шефу ГФП полковнику Родэ, — «экономия» находилась под его опекой. А тут опростоволосился матерый жандарм. После нагоняя от высокого начальства за сообщение о прорыве фронта «конным корпусом» Родэ пребывал в состоянии угрюмой настороженности и больше всего опасался за участок железной дороги Забелье — Пустошка — Нащекино. С фанатической последовательностью устраивал он там засады, мечтая раз и навсегда покончить с рейдирующим соединением партизан. И вот на какой-то день-два упустил из виду «экономию», где как раз в это время готовилась для отправки под Ленинград новая партия мяса.　

Организуя налеты на фашистские гарнизоны и крупные диверсии на дорогах, Литвиненко следовал золотому правилу: поручать руководство операциями командирам разных рангов. Один раз командует начальник штаба, в другой раз —