Штурмовик - Владимир Максимович Ераносян

Он мог ее ударить, мог даже убить одним ударом в эту изящную шейку. Но решил повременить.

— Я даю вам… Я даю ему времени сутки. Не прилетит Филин за сутки — все, финита ля комедия. До завтрашнего утра. А потом, когда закончится сафари и добыча будет упакована, я приду и возьму свое. — Его рот дышал ей в лицо.

— Если вам доставляет удовольствие насилие… — не забыла вставить свой комментарий дочь убитого генерала.

— То есть вы все-таки реалистка? И предполагаете именно такой исход, а значит, капля разума все же осталась в вашей голове. И вы не верите в чудесное спасение с помощью Бэтмэна… Давайте так, если он не придет до утра, то вы притворитесь паинькой и отработаете программу как искусная давалка, изобразите Girlfriend experience. Знакомы с такой коммерческой услугой, стирающей границы между финансовой сделкой и романтикой?

— Не получится.

— Не сможете сыграть?

— Не получится, потому что я не верю, что вы доживете до окончания устроенного вами сафари. Охота уже идет, и это охота на вас, — заключила Геля, закусив губу. Она говорила настолько уверенно, словно умела предсказывать судьбы. Призрак вышел, хлопнув дверью. Но на всякий случай приказал порученцу закрыть келью, чтобы у узницы не появился соблазн самовольно ее покинуть.

Глава 18

Вор

Бросившиеся врассыпную после преодоления пригорка пленники и монахи все равно интуитивно бежали к лесопосадке, хоть и разными тропинками. До спасительного леса, где «охотникам» было бы труднее маневрировать, рукой подать! Во всяком случае «зайцам поневоле» так казалось…

Даже отец Мефодий прыгал по ухабам и меж оврагов, словно ретивая косуля. Он внутренне ругал себя, что не проявил мужества и не встал перед лицом смерти с гордо поднятой головой и упованием на вечное спасение, не осушил до последней капли чашу, уготованную судьбой. Но все же утешал себя даже на бегу мыслью, что, спасая свою жизнь, он борется за то, что не вправе отнимать убийцы.

«Не они эту жизнь дали — не им ее отнимать, а там уж Бог рассудит! И даже коли так, и придется потерять ее, значит, так тому и быть, а чему быть — того не миновать…»

Один рассудительный монах, после пострига принявший имя Иоанн, которого бригадный капеллан Сидоренко записал в «вороги» первым делом именно за четкую, структурированную и весьма аргументированную позицию в вопросах веры и догматов, смекнул, что лучше бежать через кусты, хоть добираться до леса так было намного дольше. Зато некоторые дикие заросли ростом с человека могли укрыть от погони.

Однако ошибся. В его сторону поляк бросил гранату, и лицо монаха посекло осколками. Когда он вскрикнул от боли, обнаружить его не составило труда.

Поляк решил не убивать «зайца» сразу, а поймать бедолагу, набросив на него аркан, словно на родео. Вышло не сразу, петля замкнулась на горле обреченного только с третьего раза. Поляк решил протащить жертву и, привязав веревку к рулю, прокрутил ручку газа на полную.

Брату Иоанну пришел бы конец, если б не меткий выстрел снайпера, размозжившего голову драйвера, возомнившего себя ковбоем. Очухавшись, брат Иоанн пополз к лесу.

Другой монах, брат Алексей, пробегая мимо сфагнового болотца, где вместо соловьиных трелей квакали многочисленные жабы, на секунду остановился и подумал, не правильнее было бы спрятаться прямо здесь, в топи, под толстым слоем мха… Хотя бы ненадолго… Но вдруг передумал, ссылаясь про себя на резкую вонь и отвратительный смрад, коим разили высохший камыш и торфяник. Он вдруг вспомнил строгость настоятеля, который непременно заставит стирать испачканную рясу не один раз, пока не выветрится весь дурной запах.

Иррациональная мысль всякий раз настигает в момент панической атаки. Казалось бы, причем здесь чистоплотность и бережливость, когда речь идет о самой жизни?! Но даже в такие мгновения смертельной опасности проникшейся православными постулатами о сострадании и справедливости монастырской братии верилось с трудом, что жизнь может оборваться вот так глупо, настолько внезапно и прозаично, что не успеешь даже преклонить колени у чудотворной иконы и помолиться о помощи Вседержителя. Не дадут ироды времени на молитву…

Словом, все: и пленные, и монахи, и самый мудрый из них, игумен Мефодий, принявший монашеский обет раньше всех в обители, наделенный таинством священства-хиротонии и нареченный именем своим в честь святого равноапостольного епископа Мефодия Солунского, бежали, точно прыгали из стороны в сторону, как загнанные зайцы.

Передвигался отец-настоятель подвластно лишь инстинктам и животному страху и не уповая особо на заступников и покровителей небесных… Отчего вдруг стало игумену невыносимо грустно и противно, и остановился он.

…Братия осталась там, в келейных душных покоях своих, и так мало чем отличающихся от казематов, а ныне превращенных в настоящую тюрьму. А он, их духовный пастырь и глава прихода, что же он? Бежит, как трус, словно не верит в Господа, и чудо, что может даровать Он истинно верующим.

Остановился батюшка Мефодий, закряхтел вдруг, но отдышался и хотел было пойти обратно, ведь были у него запасные ключи на связке — не нашли их ироды, да и не искали. Только бы дойти обратно и открыть ночью двери всех келий да выпустить всех послушников и монахов, даровать им свободу именем Спасителя и силой Его! Не посмеют тронуть! Убоятся! Разрушится гордыня их, и сила их иссякнет пред лицом праведным…

Как только развернулся отец Мефодий и собрался идти твердой и гордой поступью обратно к храму, вдруг увидел он, как пуля сразила брата Алексея и рухнул тот в смрадное болото лицом в мох…

И испугался отец Мефодий, только еще пуще, чем прежде. Сломило это зрелище веру его. Замер он как истукан в нерешительности, не понимая, как же такое могло произойти здесь, на месте молитвы и страха Божьего, что преобразуется в Любовь после соприкосновения с непостижимым?

«Может, бывшее языческое капище тому виной, и курганы здешние, где язычники-северяне хоронили свою знать? Может, проклята она, земля Горналя? Иначе почему появились из-за реки негодные люди и осквернили обитель отшельников, растоптали их гордость и подорвали веру?» — сомнения обуревали отца Мефодия в эти секунды томления духа. И не приходило озарения, не ниспадал дух, не посылал Господь знак… Только не особо громкий возглас:

— Сюда иди, отец! Батюшка! Сюда иди! А то убьют!

Звали из прилеска, отделенного от густого бора. Отец Мефодий не сразу понял, кто зовет… Осознал лишь когда перед ним выскочил квадроцикл, и управляющий им водитель направил на него автомат, успев радостно выкрикнуть на польском: