Штурмовик - Владимир Максимович Ераносян

Выдвинутый вперед клюв вместо носа с огромными миндалевидными ноздрями на лице Сидоренко обладал великолепным нюхом, но обнаружить работу монахов в качестве наводчиков русской артиллерии и армейской авиации он не смог. Однако участь как минимум трех из них, настоятеля и двух его самых верных послушников, была предопределена, и Сидоренко посчитал, что его резюме не сыграло особой роли в определении их в приговоренные.

Игумен Мефодий был среди выведенных из «братского корпуса» на заклание жертв. Разговор с капелланом Сидоренко, состоявшийся ночью, был не очень-то долгим и весьма предсказуемым. Отец-настоятель был готов принять смерть и подготовить к ней двух других братьев, приняв от них исповедь и причастив.

К пленным, которых содержали в монашеских кельях словно в тюремных камерах, отец Мефодий не имел доступа. Оттого он просто помолился об их спасении не в этом мире, так в лучшем из миров, прося у Бога милости в своих покоях, ибо храм был осквернен и освятить его вновь в присутствии нечисти не представлялось возможным.

Под утро на обеих берегах Псела слышались разрывы снарядов и бомб, что вынудило Сидоренко ретироваться из «братского корпуса» и искать убежища в храме.

Капеллан попытался проникнуть в нижнее помещение, в крипту со сводами, но обнаружил там тринадцать незаколоченных пустых гробов, на крышках которых почему-то были прибиты польские красно-белые прапоры. Там же Сидоренко наткнулся на целое лежбище латиноамериканских наемников. Его не тронули, лишь смерили презрительным взглядом, коего было достаточно, чтобы он выскочил из крипты как ошпаренный, в панике и с трясущимися коленками.

Испугавшись не на шутку, Сидоренко вернулся в келью к проницательному старцу в готовности потерпеть еще какое-то время его испепеляющий взгляд, нежели пребывать с крипте вместе с отъявленными убийцами из далеких Мексики, Колумбии и Панамы.

— Ну что, осознал хоть на миг, что вы натворили, расколов церковь? — задумчиво изрек отец Мефодий и почесал свою седую бороду, на которой преломился луч от тлеющей лампады. Он не ожидал ответа от вечного труса-перебежчика и законченного подлеца, коего отсканировал в первую же минуту. Сам же продолжил: — Сперва вы ниспровергли авторитет духовных пастырей народа, потом попытались заменить слово Божие мирской софистикой и политической целесообразностью. Как следствие, вы опустошили Дом Божий. А он не терпит пустоты и либо разрушается, либо посещается диаволом. Ты ведь видел, что сделали они с алтарем? Вместо Матери Божьей поставили старуху с косой, а Христа разрисовали татуировками, как свои поганые тела. Вы открыли ставни и запустили сатану.

Сидоренко молчал, но не испытывал раскаяния и не имел желания спорить с тем, от кого, на его взгляд, ничего не зависело и кто не мог спасти собственную жизнь.

Чего же учить жить других, кому не грозит в это утро верная погибель! Как флюгер, алчущий лишь одобрения власть предержащих, Сидоренко ерзал на табуретке, считая про себя минуты и секунды, когда стихнет обстрел и можно будет уехать подальше от русско-украинской границы, не слушая упреков московского попа, коего обязательно и по заслугам расстреляют!

Старец мог читать по губам. Капеллан, не в состоянии усидеть спокойно, что-то про себя бормотал. Сидоренко не молился, его губы все еще тряслись от страха. Но не от страха Божьего, и даже не от человечьего, а от страха животного. Возможно, он просто считал от одного до ста, чтобы замаскировать свою дрожь и не выглядеть настолько тщедушным в очах идеологического конкурента. Хотя разве может интересовать предателя, а тем более поправшего веру, мнение о нем человека, которому для разоблачения гниды не нужны долгие дебаты? Достаточно лишь взгляда…

Интенсивный обстрел был недолог, и Сидоренко после прекращения раскатов и эха от них все же успокоился. Спустя минуту он достал из пачки «Мальборо» сигарету и перекурил прямо в келье, не спросив разрешения, но на всякий случай выпуская дым в сторону. Мало ли, может и завалялась где-нибудь в этих добровольных казематах кочерга! От этих московских агентах в рясах чего угодно можно ожидать! Огреют ненароком, и поминай как звали…

Воспряв шакальим духом, Сидоренко вступил в короткий диалог, находя путаные аргументы и нелепые стереотипы в зыбком фундаменте незнания. Обвинять можно и бездоказательно, поди оправдайся, если вину твою провозгласили громко и на весь мир… Всемя потратишь на алиби, а не на проповеди.

— Це ви у всьому винні, московські попи — виплодок зла, — облил словесной грязью настоятеля «вийсковослужбовий капеллан». — Ваш патріарх розхитував нашу церкву зсередини за завданням Кремля і нав'язував свій катехізис, свої Літургії, обряди і таїнства. Українській церкві не потрібні московські правила і мова Московська, самі з вусами![15]

— Я вижу, как вы справляетесь, и сам-то ты давно от русского языка отказался? — покачал головой закашлявшийся от дыма игумен и на мгновение совсем поник, сгорбившись от безысходности.

— Ти мене не тич! — оскорбился капеллан. Но старец Мефодий не слушал его:

— Образование-то при Советах еще небось получил? Такие, как ты, и партии верно служили, а теперь Бандере кланяются. Ничего святого в вас, приспособленцах… Вот и к церковной службе примазался. Только ведь ничего общего ваша служба капелланская с верою не имеет. На что соблазняешь народ свой? Куда ведешь его? На убой? На заклание? Один ведь народ у нас! Дружили ведь. Жили душа в душу…

— Дружба дружбой, а табачок врозь… — вставил на русском Сидоренко, и, осмелев от нездорового кашля старца, спровоцированного его бесцеремонным курением в чужой келье, добавил: — На убой я скорее тебя приведу, чем свой народ украинский. И народ мне за это спасибо скажет.

— Да нет, проклянет тебя и таких, как ты, твой народ, — сверкая взором, предрек отец Мефодий. — Очистится Украина, придет срок. Разберется. Неглупый народ ведь, наш он. И вспомнит, как вы кровь и скверну принесли своим томосом об автокефалии. Как разделили паству по языку и вере и впустили в храмы демонов. Тебе на пальцах объяснять не нужно, своими глазами ты ведь сегодня видел, что демоны расписные в храме православном. И вы в этом повинны, а не попы московские! Хотя куда тебе видеть очевидное! Незрячий ты… Как в Евангелии сказано: «…потому что хотя они и смотрят, но ничего не видят, хотя они и слушают, но ничего не слышат и не понимают…»

Заря всходила. Сидоренко не имел желания общаться с тем, кого не считал вправе судить его. Ибо, по его логике, судить может лишь сильный и обладающий властью решать,