Голубь Святой Софии - Виктор Григорьевич Смирнов

А что, если немец не соврал, доза скополамина не смертельна, и больных действительно эвакуировали в безопасное место, где их будут кормить? Но, вспомнив холодные глаза военврача, глядевшие сквозь очки в золотой оправе на русских «унтерменшей», снова засомневалась.

Как же быть?

И тут ее осенило. Есть простой и надежный способ проверить действие препарата. Как же она раньше не додумалась! Сняв со спинки стула свою санитарную сумку с красным крестом, Анна извлекла из нее плоскую металлическую коробочку со шприцем. Там же лежала ампула, предназначавшаяся для пациентки из списка 250, скоропостижно скончавшейся после ночного приступа. Перечитала в медицинском справочнике статью о скополамине. Положила перед собой золотые часики «Заря», свадебный подарок жениха, выменянный им на рынке за три банки тушенки.

Написала короткую записку мужу. Объяснять ничего не стала, только несколько слов про то, как нежно любит его. Закатала рукав платья. С хрустом обломила кончик ампулы с немецкой маркировкой. Боли не почувствовала, пациенты всегда говорили, что у нее легкая рука. Пересела к трюмо, в котором отразилась красивая брюнетка с тревожными темными глазами. Странное спокойствие овладело ею. Хладнокровно, словно со стороны, стала отслеживать симптоматику перемен в организме.

Сначала пересохло во рту, возникла нарастающая жажда. Потом навалилась ужасная слабость. Участилось сердцебиение. Окружающие предметы вдруг стали казаться живыми. Из глубины зеркала на нее глянула уродливая старуха. У нее были седые космы волос и гнилые зубы, которые она скалила в безобразной ухмылке. Темная комната вдруг озарилась ярким, мерцающим светом.

Потом сознание угасло. Наступила тьма…

6.

Тот злополучный день переводчик «Голубой дивизии» Владимир Ковалевский провел в поисках продуктов для своей роты. Местные крестьяне-поозеры ничего не хотели отдавать за оккупационные марки, а дойчмарки испанцам не полагались. С грехом пополам выторговав два мешка картошки и мешок вяленой рыбы, Ковалевский вернулся в штаб дивизии, где ему передали записку поручика Гончаренко: «Володя, я ранен. Найди меня в госпитале».

Ковалевский не сразу узнал друга среди больных и раненых. Тот был бледен до синевы, дышал тяжело и прерывисто. Рассказал, что стреляли в него сзади, пуля попала в ногу, задев крупный сосуд. Пока ждал санитаров, крови натекло целый сапог.

– Помнишь того испанца, которого я с паперти сбросил? Уверен, что стрелял он. Они же мстительные, обиды не прощают. Но я не за этим тебя позвал.

Сняв с пальца обручальное кольцо, протянул его другу и произнес с натянутой улыбкой:

– Если отдам Богу душу, отдай кольцо Ане. Скажи ей, что она снова свободна.

– И слушать не хочу! Лучше скажи, что тебе завтра принести.

– Я тут рябину в парке видел. У отца в имении на ней водку настаивали. Принеси кисточку, она с мороза сладкая, но с горчинкой. Напоминает позднюю любовь.

Когда на следующий день Ковалевский пришел снова навестить поручика, неся в фуражке гроздь рябины, его койка была пуста.

…Поручика Константина Гончаренко и врача Анну Жемчужину похоронили в больничном парке возле той самой рябины. На одном кресте повесили каску с эмблемой испанской дивизии, на другом санитарную сумку с красным крестом. Священник отслужил короткую панихиду. Стояли у могил заплаканные медсестры, хмурые врачи, немецкие и испанские офицеры. Залп из пистолетов вспугнул стаю ворон.

После похорон собрались на квартире главврача. Даже привыкшие к потерям были потрясены скоропостижной кончиной Анны Жемчужиной. Говорили о том, каким замечательным врачом она была, недоумевали по поводу скоропостижной кончины здоровой женщины. Вскрытие главврач делать запретил, объяснив летальный исход вспышкой менингита. Все поражались одновременной кончине вчерашних молодоженов. Кто-то мрачно пошутил:

– Они жили недолго, но счастливо и умерли в один день.

Перед тем как начали расходиться, слово попросил друг погибшего поручика Владимир Ковалевский:

– Мимо нас прошло большое и светлое, простое и незамысловатое, а потому мудрое человеческое счастье. Может быть, если бы им предстояла долгая жизнь, они оба не выдержали бы его, трудно оказаться достойным счастья, еще труднее удержать его. Они не успели присмотреться друг к другу, не успели накопить в душе тех бесчисленных мелких разочарований, которые могут разрушить даже большую человеческую любовь. А здесь любовь вздохнула и не погасла. Погасли они оба. И погасли в последнем порыве друг к другу…

Глава 6

Волховский фронт

1.

Заместителя наркома обороны, Героя Советского Союза, генерала армии Кирилла Афанасьевича Мерецкова арестовали на второй день войны. В Кремле, куда он был вызван на экстренное совещание у Сталина, его остановили трое дюжих сотрудников НГКБ. Не слушая возражений, усадили в черный ЗИС и доставили на Лубянку, где ему предъявили обвинение в принадлежности к антисоветской военно-заговорщицкой организации и сотрудничестве с иностранными разведками.

Допросы вели самые свирепые следователи Лубянки – поляк Лев Влодзимирский и два еврея – Борис Родос и Лев Шварцман. Бить начали на первом же допросе. Били зверски, разбили в кровь лицо, гвоздили кулаками, пинали сапогами, охаживали резиновыми дубинками. Когда терял сознание, мочились на голову, чтобы пришел в себя. Еще страшнее были пытки бессонницей. После непрерывных допросов, когда следователи меняли друг друга, терялось ощущение реальности, он уже переставал понимать, где сон, а где явь, и находился на грани помешательства.

В тесной одиночной камере внутренней тюрьмы Лубянки стоял неистребимый запах карболки, параши, грязного белья и кислых щей. Вместо унитаза – стальная воронка без сливного бачка. Полная изоляция, гнетущая тишина, иногда прерываемая скрежетом грузового лифта. Потертые красно-зеленые ковровые дорожки в коридорах глушат шаги. На допросы ведут под мерный звон ключей, услышав который конвойный поворачивает заключенного лицом к стене или заталкивает в специальный короб, дожидаясь, пока проведут другого арестованного.

Иногда в кабинете следователей появлялся глава наркомата Всеволод Меркулов, тоже не гнушавшийся мордобоев. Впрочем, у Меркулова хватало других забот. В Лефортовской тюрьме ожидали приговора нарком вооружения Ванников, командующий ПВО Штерн, помощник начальника Генштаба по авиации дважды Герой Советского Союза Смушкевич, начальник Главного управления ВВС РККА Рычагов и другие известные военачальники. Их тоже жестоко избивали, требуя дать показания на сообщников. Штерну Шварцман выбил глаз, Рычагову порвали барабанные перепонки.

Мерецков сломался после того, как ему пообещали не трогать семью. Покорно подписывал все обвинения, даже самые нелепые. Признался, что в Испании, где он был военным советником у республиканцев, его завербовала английская разведка, что в свою короткую бытность главой Генерального штаба давал руководству страны заведомо ложную картину военно-политической ситуации. А ворох обвинений продолжал расти. Пришили к делу показания расстрелянного еще в тридцать седьмом году Уборевича, под пытками назвавшего Мерецкова участником военного заговора Тухачевского. Откопали донос сослуживца о том, что Кирилл Афанасьевич