Голубь Святой Софии - Виктор Григорьевич Смирнов

– Должен быть край, через который людям нельзя перешагивать. Им потом жить и умирать с этим. Ой, да что это я заболталась! – спохватилась она. – Расскажите и вы про себя. Мы ведь и вправду теперь будем почти что родственники.

Пономареву стало не по себе. Что ответить этой женщине, которая опрометчиво доверилась незнакомому человеку? Сказать, что он бывший лагерник, возненавидевший советскую власть и перешедший на сторону немцев? И как она поведет себя, узнав, что еще месяц назад он был городским бургомистром?

К счастью, появилась матушка Манефа, держа за руку Фриду. Попадья сообщила, что уже провела с ней огласительную беседу и научила молитве «Богородица, дево, радуйся». Новое имя Фрида выбрала сама, сказала, что хочет быть Любой, потому что любит свою маму, своего папу, маму Катю и всех хороших, добрых людей. Голос у нее был звонкий, без еврейского акцента, только слегка раскатывался на букве «р».

8.

Отец Василий, облаченный в епатрахиль, поручи и фелонь, зажег крестильные свечи. В их огоньках мягко засветился иконостас Рождественского придела, где уже стояла малая купель. Возложив руку на голову девочки, священник дунул в ее порозовевшее личико, отгоняя злых духов. Затем сами воспреемники отреклись от диавола, плюнув в знак презрения нечистого. Прочитав «Символ веры», отец Василий со словами «крещается раба Божия Любовь во имя Отца. Аминь. И Сына. Аминь. И святого духа. Аминь» полил голову девочки святой водой.

Крестная мать обтерла крестницу белым полотенцем-крыжмой, повязала кружевную косынку и надела поверх платья белую крестильную рубашку, сшитую ею из больничного халата. Смоченной благоуханным мирром кисточкой священник нанес крестики на лицо и тело девочки, а затем они все вместе трижды обошли купель.

Матушка Манефа подала мужу маленькие серебряные ножницы, которыми он состриг волосы ребенка с четырех сторон головы, скатал их в шарик с воском, опустил его в купель, а потом передал Екатерине, спрятавшей шарик в маленькую нагрудную ладанку. В завершении обряда они все вместе подошли к Царским вратам, где новокрещенная приложилась к образу Пресвятой Богородицы.

– Ну вот, раба Божия, – обращаясь к ней, молвил отец Василий. – Нет больше Фриды Рабинович, но есть православная христианка Любовь Королькова. А это твои нареченные родители. Люби и почитай их, как своих отца и мать.

Взволнованный Пономарев вручил крестнице позолоченный крестик на серебряной цепочке. Всхлипнув, она порывисто обняла его, и в эту минуту Пономареву показалось, что он и вправду стал отцом.

Глава 5

«Дыхание дьявола»

1.

По пятницам на квартире главврача Колмовской психиатрической больницы открывался музыкальный салон. Его «звездой» была заведующая отделением слабых больных Анна Жемчужина, красивая тридцатипятилетняя брюнетка, обладавшая звучным меццо-сопрано. Послушать оперные арии и романсы в ее исполнении приходили немецкие и испанские офицеры. Особенно нравились слушателям «Песня цыганки» Чайковского и шубертовский «Лесной царь».

Пока исполнительница разбирала с аккомпаниатором ноты, гости вели разговоры на трех языках. Среди немцев выделялись двое, один до призыва в армию был доктором философии, другой пел в оперном театре. Бывший философ любил рассуждать о суровом духе немецкого народа, который вопреки еврейско-славянским мистическим учениям создает строго-иерархическую систему идеализма, во главе которой стоит вождь нации. Бывший оперный певец исполнял арии из опер Вагнера и Шуберта, заранее извиняясь за то, что в них звучат слова еврея Гейне.

Рассказывали, что эти двое однажды поссорились за право повесить военнопленного, поскольку обоим хотелось испытать острые ощущения, которые могли бы отразиться в их творчестве. В конце концов комендант предложил певцу и философу вешать русского вдвоем. Виселицу устроили в алтаре церкви, примыкавшей к комендатуре. Перед казнью военнопленный вдруг крикнул: «Да здравствует Сталин!» – и обложил палачей отборным русским матом, чем испортил впечатление от спектакля.

Среди прочих гостей выделялся альферес, то есть пехотный поручик испанской «Голубой дивизии», бывший офицер царской армии Константин Гончаренко. В отличие от прижимистых немцев, обычно приходивших с пустыми руками, он приносил вино и продукты, дарил женщинам цветы и шоколад. Когда возникала пауза, поручик брал гитару и проникновенно пел «галлиполийский гимн» русских эмигрантов:

Замело тебя снегом, Россия,

Запуржило седою пургой,

И холодные ветры степные

Панихиды поют над тобой…

Вскоре между Гончаренко и Жемчужиной завязался бурный роман. Другие офицеры пытались было соперничать, но бравый поручик быстро убедил их в том, что с ним лучше не связываться, а особо настойчивый испанский лейтенант, обладатель томных глаз и тонких усиков, как бы случайно получил от поручика такой болезненный удар в подреберье, что сразу потерял охоту к ухаживаниям.

Запрещение на браки с расово неполноценными русскими женщинами распространялось и на испанских офицеров, поэтому пара тайно обвенчалась в маленькой деревенской церкви. Свадьбы тоже не было, ограничились ужином для друзей с нажаренной женихом кониной и сваренным невестой борщом. В комнате царил полумрак, свечи бросали рембрандтовские тени на лица гостей. Жених сиял от счастья, невеста выглядела утомленной, чувствовалось, что ее что-то тяготит. Когда гости ушли, она поделилась с молодоженом своими тревогами.

Накануне всех психиатров больницы вызвали на совещание, на котором седовласый немецкий военврач в золотых очках прочел им лекцию об эвтаназии, то есть прекращении жизни человека или другого живого существа, страдающего неизлечимым заболеванием и испытывающего вследствие этого невыносимые страдания. Германия и в этом вопросе заняла передовые позиции, гордо объявил военврач. Для очищения расы и предупреждения неблагоприятной наследственности в рейхе производится кастрация хронических сифилитиков и умерщвление неизлечимых психических больных с помощью медицинских препаратов.

В завершении немец предложил персоналу больницы последовать прогрессивному примеру своих коллег и уничтожить всех «хроников» путем инъекций сильнодействующих наркотиков, оставив только необходимое количество пациентов для выполнения хозяйственных работ.

– И что тут началось! – рассказывала Анна. – Одни кричат – это преступление, другие – это акт милосердия!

– Ты, конечно, выступила против? – полуспросил-полуутвердил Гончаренко.

– Я выступила за эвтаназию! – твердо сказал Жемчужина.

– Не ожидал от тебя, – удивился поручик. – Я бы не смог. Это же убийство беззащитных! Как потом с этим жить?

– А ты не хочешь сходить в мое отделение слабых больных? – вспыхнула Анна. – Они и так уже трупы! Весь их суточный рацион – отвар из капустных листьев. С кроватей давно не встают, «утки» у всех пустые. Увидят меня, крик, вой, слезы, истерика! «Докторша, миленькая, принеси хлебушка, хотя бы корочку, ради Христа!» И что самое страшное, продукты у нашего коменданта Моногарова есть! Сама слышала, как он с немецким офицером разговаривал. Тот спрашивает: почему вы не кормите больных, а он отвечает: так я же для вас стараюсь, господин офицер,