Голубь Святой Софии - Виктор Григорьевич Смирнов

толстым слоем покрывали площадь от Владычных палат до Никитского корпуса. Пономарев с помощью нескольких горожан наскоро сортировал их и переправлял в Лихудов корпус. Здесь их очищали от грязи и снега, сушили, а затем охапками переносили на хоры Софийского собора. К концу дня голодные люди изматывались так, что их шатало словно пьяных.

А Пономарев тем временем обследовал другие городские церкви в надежде найти в них редкие книги и иконы. Возвращаясь с «уловом» в детинец, он однажды увидел у памятника «Тысячелетие России» десяток женщин, которые ремонтировали тротуар, выложенный из олонецкого булыжника. За их работой лениво наблюдал немецкий солдат с плеткой в руке.

В одной из женщин Пономарев узнал знакомую учительницу, с которой они раньше часто беседовали. Поздоровавшись, посочувствовал тому, что ей приходится заниматься таким неженским делом.

– Жить как-то надо, – вздохнула та. – Нам за эту работу раз в неделю хлебные карточки выдают, а у меня больной ребенок на руках. Все наши эвакуировались, а мне из-за него пришлось ост…

Свистнула плеть, женщина охнула от жгучей боли и замолчала на полуслове.

– Арбайтен! – заорал надсмотрщик.

Пономарев хотел вступиться, но, глянув в оловянные глаза надсмотрщика, понял, что следующий удар плетью достанется ему самому и что для этого немца он просто болтливый русский, который мешает людям работать.

6.

Однажды вечером к Пономареву пришел отец Василий. Внимательно посмотрел на него, словно увидел впервые, а потом неожиданно спросил:

– Вы, надеюсь, крещеный?

– Разумеется, крещеный, и даже срок отбывал за участие в студенческом христианском союзе. Это я уже потом впал в грех воинствующего атеизма, – покаянно ответил Пономарев.

– Ну за этот грех вы в другой инстанции отвечать будете, – пошутил священник, указывая в небо перстом. – А сейчас у меня к вам важное дело. Обратилась ко мне одна прихожанка, просит покрестить свою приемную дочь. Воспреемницей будет она сама, нужен воспреемник, то бишь крестный отец. Может быть, вы согласитесь? Вы хоть и отпали от церкви, но грех свой уже искупили трудами во благо святой Софии.

– Конечно, батюшка, почту за честь, – ответил Пономарев, не раздумывая.

– Только тут вот какое дело, – замялся священник. – Девочка эта еврейской национальности. Зовут Фрида Рабинович. Мать у нее немцы забрали вместе с другими новгородскими евреями, а дочку приютила соседка, с которой они вместе работали в Колмовской психбольнице. Теперь вот у себя прячет. Если немцы девочку обнаружат, то отправят в детский лагерь Саласпилс под Ригой, а там, я слышал, у ребятишек кровь выкачивают для раненых немецких солдат.

Священник скорбно вздохнул и продолжил:

– Ну так вот. Надумала эта женщина выдавать Фриду за свою дочь, но для этого нужно девочку крестить и дать русское имя. Свидетельство о крещении я задним числом выпишу, возьму этот грех на душу. Теперь, значит, осталось покрестить рабу Божию. Но если откажетесь, я пойму, дело-то опасное. Вам ли не знать, что немцы делают с теми, кто укрывает евреев!

– Странно все это, – пожал плечами Пономарев. – Вот вы, люди церкви, сейчас евреев жалеете, а они вас жалели, когда жиды-комиссары во главе с Бронштейном-Троцким храмы громили и духовенство уничтожали? А вспомните средневековую ересь жидовствующих, из-за которой Русская православная церковь была на краю гибели! Кстати, она ведь здесь, в Новгороде, зачиналась.

– Так-то оно так, – согласился священник. – Да только и единоверные русские люди немало зла нашей церкви творили. Не в обиду будь сказано, и вы, сударь мой, говорят, в бытность директором антирелигиозного музея, труп какого-то пьяницы в Софию привезли, чтобы над святыми мощами поглумиться. Будем же помнить заповедь Христову: не мсти и не имей злобы, но люби ближнего как самого себя.

– Хорошо, я согласен, – твердо сказал Пономарев.

– Вот и славно! Крестить будем здесь, в Софии, но без посторонних. Помогать нам будет моя попадья – матушка Манефа. Я ее и так и этак отговаривал, в сердцах даже Валаамовой ослицей обозвал, да все без толку. Сказала, если что, вместе ответим.

7.

Двери собора отворились, впустив вместе с клубами морозного воздуха русоволосую женщину средних лет, державшую за руку черноглазую девочку, укутанную в несколько платков. Матушка Манефа сразу увела девочку с собой, чтобы подготовить ее к обряду, и они остались втроем.

– Ну, давай знакомиться, дщерь Господня, – ласково сказал отец Василий. – Меня ты уже знаешь, а это будущий крестный твоей приемной дочери. Расскажи Василию Сергеевичу про себя, да без утайки, вы ведь теперь почти что родственники.

– Королькова Екатерина Антоновна, санитарка Колмовской психбольницы, – послушно отвечала женщина. – Муж на фронте. Сына Васю немцы расстреляли, сказали, что приняли за партизана. С мамой Фридочки мы в одной коммуналке жили. Эмилия Борисовна тоже у нас работала, медсестрой в зубоврачебном кабинете. Когда немцы пришли, они ее вместе с другими евреями сразу забрали, слух прошел, что их всех в машинах-душегубках газом отравили. А Фрида тогда в госпитале была, ее при обстреле в ноги ранило. Тем и спаслась. Когда поправилась, я ее к себе забрала…

– Ну вы тут беседуйте, – поднялся отец Василий, – а мне надо к службе готовиться.

– Девочка она смышленая, – продолжала Екатерина, обращаясь к Пономареву. – Когда патруль с проверкой заходит, сразу под кровать прячется. Пока я на дежурстве, все сидит у окна. Только спрашивает: «Мама Катя, меня тоже убьют?» Как-то раз вывела ее на улицу погулять, а навстречу немец. Подошел к нам и спрашивает: «Юдишес мэдхен?», дескать, девочка – еврейка? Я так и обмерла. Нет, говорю, русская. Вроде поверил. Домой вернулись, стала Фриду раздевать, гляжу, а она от страха описалась. Вот тогда я и решила ее удочерить.

Слушая эту тихую женщину, Пономарев вдруг подумал: вот мне бы такую в жены. Такая не изменит, не предаст, а если полюбит, то навсегда!

– Не боитесь, что соседи выдадут? – спросил он.

– Еще как боюсь, – вздохнула Королькова. – Война людей шибко поломала, у многих все дурное наружу вылезло. Взять хотя бы нашего больничного коменданта Ваньку Моногарова. Нам на неделю выдают полбуханки хлеба с опилками, кусочек маргарина и полстакана сахарного песка. Так он этот паек нам в руки не дает, а нарочно на пол бросает, чтобы унизить. И жена его тут же рядом стоит, смеется. Они-то сыты, да еще больничные продукты воруют и на рынке продают голодным людям. А стоило нашей медсестричке Вале Пикалевой украсть у немцев для своего ребенка малюсенькую посылку, размером с коробок спичечный, так они ее на березе повесили. Нам потом немка-врачиха фотографию показывала. Говорит: «Мы, немцы, не любим тех, кто ворует. Украдете, то же будет с вами».

Екатерина тяжело вздохнула, а потом с