Голубь Святой Софии - Виктор Григорьевич Смирнов

Анна расплакалась. Расстроенный поручик принялся утешать любимую, нашептывая все ласковые слова, которые знал. Когда жена заснула, он долго любовался ею в слабом свете ночника, недоумевая, за что ему привалило такое счастье…

2.

Седовласый немецкий военврач вскоре появился снова. Узнав об отказе врачей убивать пациентов, он уже тоном приказа распорядился подготовить списки на 250 самых тяжелых больных для последующей отправки в Псковскую психбольницу, дабы уберечь их от обстрелов русской артиллерии. Верилось в это с трудом, но списки врачи подготовили.

Еще через пару дней в больницу приехал генерал артиллерии Курт Херцог. За плечами у пятидесятидвухлетнего генерала были победоносные сражения в Польше и во Франции, два Железных креста и четыре ордена. Теперь этот опытный вояка ждал назначения командующим 38-м армейским корпусом, дислоцированным на Новгородском направлении. Здесь предстояли масштабные сражения, которые неизбежно повлекут большое количество раненых, что потребует увеличения койко-мест в размещенном на территории психиатрической больницы военном госпитале.

Привыкший действовать решительно и энергично, генерал взял с собой военного коменданта и отправился в Колмово. Собрав медперсонал, он обругал врачей за медлительность, обозвал их слюнтяями и огласил приказ: всех ходячих больных немедленно выписать и отправить на все четыре стороны, а всех лежачих подготовить к эвакуации. После генерала слово взял седовласый военврач. Он сообщил, что перед отправкой всем пациентам будет сделано подкожное вливание препарата скополамин, который он привез с собой.

Услышав это название, врачи недоуменно переглянулись. Все знали, что скополамин считался одним из самых сильных и опасных наркотиков, за которым утвердилось прозвище «дыхание дьявола». Под воздействием этого вещества, не имеющего вкуса и запаха, человек полностью теряет силу воли и превращается в бессознательное, податливое существо, готовое выполнять любые команды, то есть фактически перестает быть человеком. На родине скополамина, в Колумбии, проститутки мажут им себе шею и грудь, а потом обирают оглушенного и обеспамятевшего клиента до нитки. Препарат применяют в медицине в качестве наркоза и при лечении болезни Паркинсона, но малейшее превышение дозировки влечет немедленную смерть. Спрашивается: зачем же подвергать такой грозной опасности и без того ослабленных голодом пациентов?

В ответ военврач объяснил, что инъекция скополамина делается во избежание психических эксцессов при транспортировке и что при дозировке 0,0005 миллиграмма не представляет угрозы для жизни.

На том и разошлись…

3.

На следующий день на территорию больницы въехали пять крытых брезентом военных грузовиков. Их сопровождали мотоциклисты в форме полевой жандармерии, прозванные «полевыми псами» из-за металлических ошейников с бляхами. Дабы лично проконтролировать акцию, подъехал сам генерал Херцог в сопровождении военного коменданта и все того же седовласого военврача. По его команде санитары стали выводить из палат пациентов для инъекций.

Анна Жемчужина делала уколы вместе с тремя другими врачами. Всех больных она знала в лицо, а диагнозы помнила наизусть. Чаще всего это были биполярные и посттравматические расстройства, психогенный шок, усугубленный стрессом и переживаниями за близких, у женщин послеродовые психозы, у мужчин алкогольный делирий. В последнее время участился диагноз «вина уцелевшего». У пациентов на глазах погибли близкие люди, и теперь они постоянно задавались одним и тем же мучительным вопросом: зачем я выжил?

У выхода из корпуса больных встречали немецкие санитары и вели к грузовикам. Тут же суетился госпитальный комендант Моногаров, маленький кривоногий татарин с плоским лицом и узкими бегающими глазами. Стараясь услужить немцам, он самолично сооружал из ящиков мостки, по которым пациенты забирались в кузова.

4.

Колонна грузовиков в сопровождении желтой санитарной машины, в которой ехал немецкий военврач, выехала за город и направилась по изрытому воронками шоссе в сторону Луги. Спустились ранние сумерки. Мимо тянулись перелески и занесенные снегом унылые поля, иногда встречались угрюмые деревни с подслеповатыми окнами черных изб.

За километр до деревни Жестяная Горка колонна свернула в лесок, за которым открылась большая поляна, пополам рассеченная свежим рвом. Здесь их уже ждали. У костров грелись каратели из латышской айнзацкоманды. В стороне мерзла группа пленных красноармейцев с лопатами. За всем происходящим лениво наблюдал немецкий обер-лейтенант в русском полушубке поверх полевой формы.

Когда грузовики остановились, каратели забрались в кузова и стали сбрасывать пациентов. Мертвых, раскачав за руки и за ноги, сразу кидали в ров. Затем пришла очередь еще живых, застывших в каком-то отстраненном, покорном ожидании. К ним подошел седовласый военврач и что-то произнес по-русски. Повинуясь его повелительному жесту, пациенты стали спускаться в ров и укладываться поверх мертвых, как на ночлег, некоторые сворачивались калачиком, устраиваясь поудобнее. Затем по команде обер-лейтенанта военнопленные под дулами автоматов стали засыпать пациентов землей, а когда они закончили свою жуткую работу, их в упор расстреляли каратели и тоже побросали в ров. Легкая лесная почва некоторое время еще шевелилась, и слышались глухие стоны. Потом все стихло.

Уже совсем стемнело, когда грузовики с зажженными фарами отправились в обратный путь. Сидевшие в кузове латышские каратели пустили по кругу бутылки шнапса. Подвыпивший унтер-офицер Янис Цирулис, желая потешить товарищей, стал изображать психически больных, закатывая глаза, мыча и высовывая язык. Другие латыши покатывались со смеху. Ох уж этот Цирулис! Парень развеселит даже мертвого!

5.

Анна Жемчужина вернулась домой в пустую квартиру. За заткнутым подушкой окном завывала вьюга. На столе лежала записка мужа, прижатая бутылкой ее любимого испанского вина: «Срочно вызвали в часть. Не скучай, милая, я рядом!» Анна невольно улыбнулась, вспомнив, как она ревновала жениха к каким-то неизвестным француженкам, а он недоуменно пожимал плечами и говорил: «Опомнись, какие могут быть другие женщины, когда есть ты! Да, я не монах, у меня случались увлечения, но я всегда знал, что когда-нибудь встречу свою единственную любовь, и знал, что найду ее здесь, в России».

Снова накатили мучительные раздумья о том, что произошло в этот страшный день. Чтобы отвлечься, жадно, в три глотка, выпила целый стакан вина. Не помогло. Глядя на свои руки, безвольно лежащие на подоле платья, задавала себе вопрос: «Неужели это я, вот этими моими собственными руками только что отправила на тот свет полсотни душ?!» Снова и снова проплывали перед ее глазами доверчивые лица пациентов, старых и молодых, мужчин и женщин.

С острым чувством стыда Анна вспоминала недавний спор с мужем об эвтаназии. Этот сильный мужчина, прошедший кровавую войну, сказал, что не мог бы лишить жизни больных и беззащитных. Так почему же она, врач Анна Жемчужина, дававшая клятву Гиппократа, вдруг решила, что у нее есть право отбирать у людей то, что даровано им Господом Богом!

И как после этого жить?!

Шевельнулась слабая надежда.