Солдат Донбасса - Александр Крештоп

С противником знаю, как решать получается. Через несколько недель по сети пролетело видео, где местных жителей, которые нам доверились, скидывали расстрелянными в ближайший овраг. Как в Великую Отечественную, когда фашисты мирных истребляли.

Вернулся на склад ни с чем. Взял кофе. Прислала сообщение, что всё как-то не так происходит, и что она со мной. Спасибо. Почти, так сказать, выдавила слово «Извини».

Приехал к матери, она стала на стол накрывать.

— Что стоишь? Руки помыл?

— Иди сюда, — говорю.

Она молча подходит.

Подошла, а я выстрелил в упор:

— Брата убили.

Вой. Вой и проклятия. Вы, женщины, по-особому начинаете переживать утрату. Яростно и жалостливо одновременно. Так, что аж душу вынимает.

А мне кому покричать?

Четверг

Голова трещит как от воздушного налёта. Именно так можно охарактеризовать удар трёхметровым стволом недавно сбитого осколками ствола дуба. А начиналось всё безобидно. Утро, да и ночь вся были с колыбельными. Беспилотники со сбросами где-то рядом с блиндажом, многократные разрывы снарядов. Тоже недалече. Так спать и просыпаться почему-то спокойнее. Если прилетит в блиндаж, то ничего и не почувствуешь. А когда просто шмаляют — значит, всё на месте. Хуже, когда тишина. Молитва, разогретый вчерашний чай, солнышко восходящее светит сквозь вершины деревьев. Радости тебе, любимая. Но я буду делать свою работу.

— Мазай, прикинь, сон приснился. Мне жена купила ботинки из коричневой кожи. Высокие, на шнурках. Аж блестят. Прям коричневые-коричневые. И в коробке мне принесла, а я распаковываю, а кожа мягкая, мех внутри. Прелесть, просто прелесть.

Сразу пошли на точку два, по пути разделились. Я с Мазаем в поисках леса накрыть блиндаж хоть отчасти. Малой копать. Благо лопата сейчас сама копает. Отпилили один ствол, нашли другой поближе. Его и притянули сразу. У второго пришлось минут десять, а то и больше, посидеть. Очень активна малая авиация противника сегодня. И арта беспрестанно лупит. Минута тишины и в один голос одновременно.

— Попробуем?

— Пошли.

Сырой дуб, стоит отметить, довольно тяжёл. Пока развернулись, сделали пять шагов и свист мины над ухом сделал своё дело — Мазай то ли испугался, мина действительно рядом прошла и недалеко упала, то ли поскользнулся, но свой край он уронил. И тот край ударился об землю и об его ногу, и дал обратку моему краю так, что в затылке у меня, а потом и во всей голове гудело и болело ещё минут пять. По пути заметил в кустах останки ещё одного несчастного противника, только по каске. Потом уже понял, что торчащие огарки — это ребра. Все сгорело после вчерашнего обстрела. Счёт трупам вокруг уже потерял.

Вот так, на голодный желудок, дотащили эти и допилили вчерашние брёвна. Уложили, накрыли тепловизионными одеялами, начали прикидывать землёй.

Нашли ещё ствол хороший. Как раз пополам перепилили и получилось две замечательных заготовки. Но голодное утро дало о себе знать, даже первый обрубок смогли только половину пути протащить. Потом и вовсе поднять не смогли. Послали Малого за водой, может, и за едой. Сами заварили щи из сухпая в кружке на двоих. Вот и вся похлёбка. Но это тоже хорошо. И этого могло не быть.

Две мины упали рядом с нашим блиндажом. Прощупывают.

Потом ещё. И ещё. В какой-то момент говорю:

— Жень, ты должен знать. Я уже какой день ловлю себя на том, что мне не страшно.

— Александр Петрович, это херово, ты это прекращай.

— Сам знаю, что херово, потому и говорю тебе, будь в курсе. Не, так-то вся рефлексия работает, упасть, бежать, чутка адреналина приходит. Но так, чтоб страшно было — нет этого.

Намученная вчера лопата копает так, будто у неё движок внутри — маленький, угольный, и ещё маленький гном, подкидывающий в топку уголь.

Блиндаж почти готов. Мешков нет закончить. Но всё равно копаем.

Волна. Шелест. Молниеносно под скудный навес из четырёх брёвен. Перелёт, но очень близко. Сместили свой огонь, раньше чуть-чуть в стороне были прилёты. Теперь прямо по артиллерийским понятиям. А может, заметная, а? Копай дальше, работа сама себя не сделает. Ещё. Чуть раньше детонация, но не разрыв. С некоторым свистом, что ли. Кассета. Раньше, на подлёте чуть сработала — сейчас в нас всё нутро её прилетит. Сидим, смотрим с Мазаем друг на друга, инстинктивно закрывая уши. И пошло. Сзади, спереди, по бокам. Свист, гул, вонь, ветки. Сидим и смотрим друг на друга.

Скудное питание и усталость. Но работа идёт. Почти закончили.

Чай. Еда. Горизонталь. Завтра будет легче. Не скучай, малышка. Спасибо тебе.

Новая фишка получилась. Греем банку гречки, гречечки, вкусняшки, с полбанкой тушёнки. Давим на троих. И все, чуть чаем запили, успел помолиться по свету. Сил нет телефон держать в пальцах. Он ещё такой, бронированный. В этот вечер чуть ли не килограмм весит. Достал книжку. Заснуть на полуслове.

— Почитай вслух, будь добр, — зашевелилась борода из спальника.

— С удовольствием, С удовольствием, это я люблю.

«451 градус по Фаренгейту» ещё, думаю, никогда так звучал, как в том мраке блиндажа, накрытом православным полиэтиленом. Периодически мимо пролетала Баба-Яга, и приходилось накрываться с головой или тушить фонарь, чтоб в вечерних сумерках не быть замеченным сквозь дыры в обшивке нашего укрытия.

* * *

Из недалёкой жизни.

Чуть более года назад Майор снова собрался поносить автомат. Точнее собирался в том или ином виде давно, но его не пускали. Я встал перед выбором, немного взвесив разные варианты, помчал вслед за ним. Куда ж они с Саней и без меня. Даже с навигатором заблудятся. В общем, командировка на три месяца созрела быстро, и я, собрав вещи, умчал в сторону знакомых мужских развлечений. Война изменилась с момента последнего пребывания там. Саня оставался таким же пацаном, как в момент нашего знакомства. Чуть возмужал по речам и плечам, годы прошли всё-таки. Но пацан пацаном в душе остался. Он сдал проходку на пару недель позже меня в тот самый секретный подраздел. Спал через кровать от меня. Всегда весёлый, с широченной и крайне искренней улыбкой. Зла не таил и не держал в себе. Любые шутки в свой адрес воспринимал как должное. Он ушёл в ополчение, когда ему и восемнадцати лет не было. Прямо со школы, из одиннадцатого класса сбежал на демонстрацию. А с демонстрации сразу автомат взял, возраст скрывал. Аттестат об окончании школы переживавшие педагоги кинули ему в почтовый