Солдат Донбасса - Александр Крештоп

ящик. А через год мы и познакомились. Ему вот только после года войны стукнуло восемнадцать. Потом вместе и в батальоне служили. В итоге он уехал к Майору в лес. Стал не братом, не сыном, но практически тенью командира. Они вроде одного целого, но в разных местах могли находиться. Так сроднились.

— Удобно? — знакомый из охраны Майора.

— Да, я же трубку поднял, — ответил, сам ожидая младшего сына с занятий у частного педагога на квартире у него же.

— Тогда слушай. На Майора покушение было. Он триста. Саня двести. Тебе первому позво…

Я сел. Опять рухнул мир с близкими мне людьми. Саня двести. Когда ещё увижу такую же добрую и искреннюю улыбку? Хоть у одного человека?

Позвонил жене, сухо, сдерживая эмоции, рассказал, что знал. Заказал приготовить деньги. Сразу, как привёз сына, переоделся и уехал. У неё на глазах были слёзы, но она тоже сдерживалась. У крестницы моей, она как раз с матерью своей в гостях у нас была, жена того самого товарища, что в полузахваченный город нас провёл, в этот день был первый день рождения. Вот так вот. Кому-то смерть, кому-то жизнь.

Промчал почти пятьсот километров и сразу в больницу. Там ещё один товарищ как раз приехал. Он тоже из этих, патриотов. Не жаловался на жизнь, порой ездил на войну. Сидел в окопе и не ныл. Остальные только звонили в тот день и бесили тупыми вопросами из разряда: «Что там?», «Живой?», «Жить будет?». Откуда я знаю, я что, доктор? Доктору звоните.

Пока доехал, Майора прооперировали. Я сменил его помощницу у палаты и просидел всю ночь. Вдруг очнётся, чтоб хоть какое-то знакомое лицо было. Персонал больницы буднично ходил туда-сюда. Через часа три глаза начали ныть. «Насмотрелся в телефон», — подумал я.

— А что вы лампу не выключите? — раздался голос. — Это ж сетчатку вам сожжёт.

Понятно стало, почему режут глаза. Уже сжёг. Бактерицидная лампа.

Утром он очнулся, новая охрана позвала меня. Переговорили пару минут. Удивительно трезвый взгляд после взрыва, операции, всех мучений. Поразительный человек. В общем, получив задания, поехал в лес, как раз мимо места, где всё произошло. Глаза отказывались смотреть. Но проблема ещё в том была, что и в закрытом состоянии они тоже не хотели успокаиваться. Сам после бессонной ночи не доеду, это и ежу понятно. Ехать-то часа два в одну сторону. Да и дорогу не совсем помню. В машину сели товарищи по работе и беде. Едем. От деревни к деревне по колдобинам пробираемся всё ближе к цели. Глушь дикая, но натыкаемся на наряд. Полицейский несколько настороженно нас оглядывает. А то. Четыре упитанных тела спортивной наружности в джипе. И лица хмурые. Хрен знает, кто мы и как с нами вести себя. Глушь же, а он один, максимум еще напарник. Снимаю очки, говорю ему, расставляя все точки:

— Друг у нас погиб. Едем к нему.

Перезагрузка прошла не мгновенно, но довольно быстро. Взгляд с настороженного перешел в понимающий.

— Вас не пропустят. Там все перекрыто.

— Не переживай, мы везде проедем.

Тронулись дальше. Последние километров пятнадцать самые нервные. Ну для меня, по крайней мере. Ямы такие, что легковая машина может полностью спрятаться, как в капонир. И по времени эти пятнадцать километров превращаются в бесконечность, которая как раз и раздражает. Товарищ за рулём ещё и сам притормаживает. Злит ещё больше.

Посплю пока. Хоть чуток.

— Тут налево. Вон уже полно машин, — то ли через час, то ли через пятнадцать минут услышал голос и открыл то, что ещё вчера было глазами.

Спецов нагнали действительно много. Очень много. С самых разных служб. Машин, наверное, не меньше двадцати.

— Объезжай всех тупо, чтоб не сомневались, что важные люди едут, — говорю водителю.

Водитель поначалу слегка подзавис, но получив ещё разок напутствие, помчал по кустам среди деревьев. Фокус удался. Деревня была закрыта на въезд и выезд в тот момент, там работали сапёры, искали еще заряды. Но нас никто не тормозил. Даже правильнее сказать — наблюдая наглость, с которой мы ехали, все отворачивались. Будто нас и не было.

— Становись поближе, вон прям возле полицейских, — снова вставил свои пять копеек я.

Машина Майора лежала на крыше. Капота не было. Как ножом отрезало взрывом. Ничего не изменилось за сутки после того как о происшествии начали трубить все СМИ. Рядом воронка, люди в спецодежде прям под машину роют еще одну яму.

— Там еще одна мина, — сказал кто-то, проходя мимо.

Стало ясно, почему Саня все ещё висел пристегнутый ремнями безопасности. Лицо, полное спокойствия. Как всегда. Добряк.

— Поехали, пока дело сделаем, — окликнули меня.

Ну поехали. На дела ушёл час, может, больше. Вернувшись к машине, сразу обратили внимание, что авто и людей поубавилось. Мину, значит, достали. И Саньку не видно. А, вот он. Лежит уже нормально, на песке. Молча двинули с товарищем к нему. Видимо, лица у нас были недружелюбные — снова никто не затормозил. Присел у него, положил заранее купленные гвоздики. И заплакал. Что ж так-то, а? Жалко, обидно, грустно. Пока, дорогой. Скоро увидимся.

Некоторое облегчение приносила мысль, что всё произошло стремительно быстро и Саня ничего не почувствовал. Как и ещё один наш друг, высокий светлый парень, погибший от разрыва мины. Тот вообще на ангела был похож.

Меня тронули за плечо, но я не реагировал. Ещё раз тронули.

— Мы мешаем следствию.

Я поднял глаза и осмотрелся. И правда. Представители ведомств ушли все в сторону, тихо разговаривали, глядя на происходящее. Но не мешали. Спасибо им за это.

Назад ехать ужасной дорогой медленно я не собирался, сел за руль, отхлебнул полбутылки вина, включил рок на полную громкость и полетел. Та езда никак по-другому не могла называться. В зеркале заднего вида порой мелькали сидящие сзади люди. Они как раз и не сидели, а буквально летали. Бились головой о потолок, что-то кричали. Но мне было все равно.

* * *

Из услышанного. Или это померещилось.

— Слушай, никак не могу понять, зачем ты их раненных добиваешь птичками?

— А чтоб не мучились, да и вообще — они наших не жалеют, что нам-то жалеть? Пусть помрут все.

— Так ты не добивай, а дождись эвакуационной группы. Это же ещё четыре человека. Вот тогда и бей. Пусть впятером лежат на поле и корчатся в агонии и боли. Тогда уже никто не пойдёт спасать их, с одной стороны, а с другой, все их товарищи будут видеть и слышать их мучения и понимать, что не