Штурмовик Прибылой - Владимир Дмитриевич Пронский

Погрузившись в мысли, Семён не заметил появления ещё одного беспилотника, он только увидел, что тот завис и от него отделилось что-то тёмное. Три-четыре секунды оказалось достаточно, чтобы он запоздало понял, что с беспилотника в него летит граната, и понял это, когда в соседней расселине раздался взрыв и ему обожгло то ли щёку, то ли ухо, он зажал щёку и почувствовал, как по руке потекла кровь. Боли почти не чувствовал, но резанула мысль, что с ним рядом находился Алексашин… Приподнявшись на руке, Семён увидел окровавленного командира, трясшегося в агонии.

– Господи, – закричал Прибылой, – зачем же это?!

Он кинулся к лейтенанту, взял его за руку, но она бессильно опустилась и сделалась тяжёлой-тяжёлой… Он ему больше был не нужен, и раскрыл аптечку, достал бинт, марлевые тампоны, а подползший Сомов мельком взглянул на Алексашина.

– Тёзку твоего!

– Вижу. А с тобой что? – Он снял с Прибылого каску и помог перебинтовать голову.

– Что там у меня? – спросил Прибылой.

– Ерунда. Мочку уха посекло то ли осколком, то ли каменной крошкой. Можно считать, что ты кровь пролил за Родину. Это учтётся! Так что теперь у тебя новый позывной будет – «Трамп» вместо «Воина». Тому летом пол-уха отсекли. Всё в тему.

Прибылой понимал, что Сомов шутит, говорит так, словно видел тысячу смертей или больше, и не заметил смерть Алексашина, но всё равно шутка в эту минуту показалась неуместной, нервной. Он аккуратно надел каску, застегнул ремень. Хотел сказать сержанту, чтобы доложил о «двухсотом» командиру роты и двух «трёхсотых» (себя он не имел в виду), но промолчал, понимая, что теперь Сомов вновь командует взводом, а поперёд батьки лезть в пекло не след.

Они в этот день до конца зачистили развалины пятиэтажек, освободили из завалов двух укрофашистов, сразу попросившихся в плен. Потеряли ещё одного человека из второго взвода, наступавшего параллельной улицей, и человек тот оказался знакомым Прибылого. Куренёв его фамилия, тот самый, который говорил, что погибший Алексей Козодой похож на его сына. Прибылой узнал об этом в тот же вечер, когда их поредевший взвод отозвали на исходные позиции вчерашнего дня.

24

Минувший день, казалось, тянулся нескончаемо, а когда он завершился, то мысли одолели Прибылого. Он вдруг почувствовал себя одиноким и, кажется, понял необъяснимую настороженность и одиночество других в ту пору, когда только влился в нынешнее подразделение. В первые дни новые сослуживцы казались угрюмыми, неразговорчивыми, каждый себе на уме. И это настораживало и не располагало к взаимному приятию, когда хотел бы с кем-нибудь поговорить, узнать здешние порядки, а как? Не станешь же набиваться, заискивать. Тогда он не понимал этого, а теперь, кажется, дошла до ума простая вещь: они раньше него успели обжечься – старые заслуги не в счёт – и не спешили раскрывать души, остерегаясь нового ожога.

Оказалось, что в считанные дни теперешнего призыва Прибылой успел потерять нескольких бойцов, с которыми более или менее познакомился. Лёша Козодой, угрюмый и неразговорчивый Иванов, лейтенант Алексашин, даже Куренёв, с которым и перекинулся-то парой-тройкой предложений, – и тот остался в памяти. И вот теперь их нет, а новой дружбы ни с кем заводить не хотелось. И не потому, что кто-то чем-то не угодил или чем-то отталкивал, нет – не хотелось обрушивать чувства, когда взамен надежды на дружбу через короткое время получаешь новые переживания и страдания. Ведь когда теряешь чужого – одно ощущение, а когда знакомого – совершенно иное. Более всего запомнилась история лейтенанта Алексашина, который и офицером-то стал по настоянию деда-полковника. Тот вёл его за руку по жизни. Оберегал как мог, устраивал его офицерскую судьбу, но она отталкивала внука, не принимала в свои ряды. Илье Алексашину надо было чем-то иным в жизни заниматься, а не суровым армейским ремеслом, для успехов в котором у него не имелось каких-либо заметных предпосылок. Ну, ни капли он не командир! Ни зычного голоса, ни резкости в движениях, в поступках. Чистюля. Испачкает форму и полчаса очищает щёточкой. И вообще весь он какой-то обтекаемый, гладкий – нежные, как у девушки, руки чего стоят! Ему в оркестре работать бы. Помахивать дирижёрской палочкой и быть счастливым от собственной значимости и аплодисментов в конце выступления или концерта. Но ему теперь всё равно, но каково деду узнать о случившемся?! Можно лишь представить, какое горе свалится на него. И кто ему ответит, почему его внук-штабист попал практически в штрафную роту, которую первой бросают на самые напряжённые направления. Что, правду сказать, что мол, внук, по молодости подпал под влияние пройдохи-контрактника, да и будет ли такое объяснение справедливым? Ну, не силком же тот вливал в него алкоголь, ведь сам сделал то, что запрещено было делать. И кого теперь винить в этом: собственную неосмотрительность, неопытность, когда иной махнёт стакан – и никогда не попадётся на этом, а иной, как Алексашин, выпил, нюни распустил и забыл, что надо было спрятаться в норку и не показываться командиру. Взять того же Сомова: того на мякине не проведёшь. Знает, где словцо вставить, где согнуться, где выпрямиться, а где и проявить себя. И всё у него получается вовремя, к месту. Но теперь чего ж, теперь только и остаётся, что вздыхать.

Прибылой не заметил, как заснул, а засыпая, помнил, что завтра они вновь идут на новый штурм, и теперь надо привыкнуть к мысли, что для него теперь это стало работой. А когда она закончится, а то и оборвётся – неизвестно. И было три варианта: правительственная серьёзная награда, которой ему никогда не видать, тяжёлое ранение или гибель и окончание СВО. Последний вариант самый предпочтительный, но, когда он наступит и сколько ещё дней и ночей провести в постоянном преодолении себя, – бог весть. И хватит ли сил, здоровья… Он почему-то вспомнил о своей покалеченной ноге и радостно удивился, словно в эти дни не существовало этой проблемы, из-за которой он переживал ещё недавно. Вот ведь как бывает: в чём или в ком сомневаешься, тот не подводит, а в чём или в ком уверен, тот не проходит проверку временем.

Если бы они просыпались по будильнику, то будильник им был бы ни к чему, потому что все начинали шевелиться ещё затемно, зная, что рассвет, хотя теперь и поздний, им надо встречать на позиции.

Они начали выдвигаться