Штурмовик Прибылой - Владимир Дмитриевич Пронский

– Конец «Волне»… За пятиэтажками лежит.

– Что случилось? – надвинулся Сомов на прибывшего, посвятив ему в лицо фонариком, словно по глазам хотел узнать правду.

– Коптер нас выследил… Я прижался к стене, крикнул, чтобы «Волна» поостерёгся, а тот лишь отмахнулся. И в этот момент сброшенная граната в метре от него разорвалась. Подбежал, а у него кровь ручьём по лицу льёт… Что-то мне сказал и затих… Бутылки из его рюкзака вытащил, какие текли выбросил, но сперва из них напился, подхватил упаковку сухпаёв и сюда быстрее.

– Оружие его где?

– При нём осталось… Разве мне всё допереть?

– Где «Волна» лежит?

– Перед пятиэтажками разбитый киоск стоит, возле него.

Сержант вновь связался с комроты, доложил:

– У нас один «двухсотый», из тех двоих, что за водой ходили… – Видимо, услышав от капитана ругательства, сержант стоял чуть ли не навытяжку. – И повторял раз за разом: – Так точно, так точно…

Закончив говорить, посмотрел на друга «Волны», потупившегося рядом с Прибылым, будто по его вине не стало «Волны», скомандовал:

– Разнесите воду и сухпаи по постам. Да будьте осторожны, а то на своих же растяжках поляжете. Скажите всем, чтобы берегли воду.

Что и говорить, случай с «Волной» радости не прибавил. Сразу пропало лёгкое настроение, накрывшее после бескровного с их стороны взятия девятиэтажки, поэтому никому не хотелось ни говорить, ни думать о чём-то. На постах, узнавая от Прибылого о случившемся, почти никак не реагировали, лишь вздыхали, понимая, что словами теперь мужику не поможешь, а что-то говорить невпопад и не к месту не хотелось. Говори не говори, а загиблому всё едино. Прибылой же вспомнил, как срезал днём двоих, защищая Сомова. Что им стоило бросить автоматы и поднять руки? Ничего не стоило. Вернее, цена была: их собственные жизни. И если уж нацелились, то валить надо было и Сомова, и его самого, а не рот разевать. Ясно, что неопытные – растерялись, да и страшно стрелять в человека, когда коленки трясутся и он стоит почти вплотную, попробуй пересиль себя. Это не гранату метнуть из-за угла или из-за угла из кривого ружья стрельнуть.

Пока Прибылой рассуждал, удобно устроившись в кресле, о природе человека. Сегодня «побратимы» отыгрались на «Волне», завтра Сомов с подчинёнными отыграются за них, и не будет конца этому счёту и скорбной очерёдности до тех пор, пока будет длиться драка. Заканчивать её надо. И чем скорее, тем лучше, но на своих условиях: воюющий против своего народа прав на какие-либо условия не имеет и не должен иметь.

26

Что это так, Прибылой с каждым днём понимал всё отчётливее; эта мысль преследовала повсюду. Но нет-нет, сам же себя поправлял: «А иначе какой смысл в гибели бойцов, страданиях? Или что, сошлись, постреляли друг в друга и разбежались? А те, кто остался лежать, они уже не в счёт? Или всё так легко и просто стало: повоевали год, другой, третий – устроили перемирие, раны зализали и вновь схлестнулись… И так до бесконечности? До последнего солдата!» Рассуждая, Семён понимал, что думай не думай, а когда-нибудь конец этому будет.

Оставшись на ночёвку в многоэтажке, он уже начинал терять счёт времени не сегодняшних суток, а в более широком понимании. Очевидно, наступил такой момент, когда менялись ориентиры и отношение к самому себе, к окружающим. Помнится, два года назад под Временной похожее чувство не угнетало, тогда многое слагалось по-иному, всё были на виду: в атаку – все вместе, обороняться – все вместе. Сейчас же всё по-иному: по двое, по трое, а главное, редко от кого услышишь какие-то откровения, всё переваривают в себе, и кого-то вызвать на откровения не удастся. А ведь хочется иногда поговорить по душам, поделиться чувствами, мыслями, заботами, как это делают на гражданке и не замечают этого. Здесь не так: все чувства на замке, все себе на уме и попусту «пургу» не несут. Всё это так. И это Прибылой понимал, что не тот здесь, как принято говорить, контингент, чтобы откровенничать, вспомнить семью, детей – словно и нет у них никого. Можно допустить, что у одного из десяти это так и есть, но остальные-то чего же, или в закоренелой среде не принято проявлять мягкотелость, уступчивость и слезливость? Поэтому не удивился, когда друг «Волны» при всех сказал:

– Ша, мужики! Более никого в плен не беру, и что хотите потом со мной делайте, а за своего кореша я глотки всем порву!

Звали его Андрей Воеводин. И что ему скажешь в ответ? Что, мол, негуманно, что повинную голову при случае не секут. Да наплевать ему на то, что о нём скажут и чем пригрозят. У него своя правда, и он уже готов только за неё одну сражаться. Это откровение, похоже, молча поддержали все, кто слышал, промолчал и Прибылой, понимая, насколько увеличивается общее ожесточение на фронте, по сравнению с тем, что было два года назад. Никакого сравнения: тогда – детская игра, а теперь настоящая война. И это было понятно всем и каждому.

– Как думаешь, – тихо спросил Сомов у Прибылого, улучив момент, когда они остались одни. – Могут ли нас ночью взять тёпленькими? Сейчас наблюдал за окнами дома напротив, они копошатся там, фонариками светят, не сказать, чтобы внаглую, но из коридоров случайный свет проникает.

– Не пойдут они ночью – кишка тонка. Какой им резон под пули подставляться? А так они остаются в выгодном положении: сиди на верхних этажах, посвистывай и гранатками пуляйся. Глядишь, какая-нибудь долетит.

– Сидеть на верхних этажах – это не всегда хорошо, это всё равно что сидеть в ловушке и ждать, когда кто-нибудь откроет дверцы и выпустит льва. Лучший этаж для обороны – это третий. И превосходство над наступающими, и всегда можно прорваться, ежели что. А гранатки, конечно, иметь надо, но они обычно быстро заканчиваются. В общем так: по очереди обходим этажи, следим, чтобы никто не курил у окон, чтобы фонарями не баловался.

Среди ночи на связь с Сомовым вышел капитан Нестеров. Он о чём-то поговорил с сержантом, тот кивал, слушая его, а когда отключил рацию, повеселевшим голосом порадовал:

– Сейчас пришлют трёх гранатомётчиков с запасом «морковок» – завтра их вместо коптеров будем использовать, и снайпера, а шерпы доставят на всякий случай несколько ящиков со взрывчаткой – понадобятся, если придётся забаррикадированный подъезд вышибать или стену проломить. За сто метров они свяжутся со мной, ты тогда возьми