Харбинская «кувалда» - Максим Витальевич Войлошников

Кругом высилась молчаливая, темная тайга. Надо было к ней приготовиться. По счастью, самолет не собирался загораться.

– Отряд, за работу! Пулеметы снимайте, припасы, инструменты, компас – все заберите, бензин слейте в канистру, чтобы наш след полить от собак и костер разжечь! – отдал четкие команды Иван. Все последовали его распоряжению, последним к самолету ушел Колыванов, задумчиво похлопав Ивана по плечу. И пока остальные хозяйничали на самолете, забирая с него все что можно, Иван и Исидор остались наедине.

– Черт, не думал я, что буду подыхать от японской пули, начиная войну с фрицами, – сказал Копыто.

– Не все ли равно, от чьей? – ответил Иван. – Ноги еще чуешь?

– Почти уже нет, будто оледенели. – Затем Исидор продолжил, словно исповедуясь, слабеющим голосом: – Ты знаешь, товарищ Иван, я ведь никакой не смертник, история вся выдумана, я в кадрах НКВД, младший лейтенант госбезопасности. Меня сам нынешний маршал авиации Голованов в кадры привлек, когда мы в одном авиаучилище с ним учились, – он пошел в летчики, когда ему уже за тридцатник было. Говорил мне: «Я из чекистского кадра в военлеты ушел, а ты заместо меня там будешь!» Меня к вам для надежности приставили.

– Ну, не открытие ты для меня делаешь – я знал это: ты ведь от Берии пришел, а значит, с фокусом. Но не сказал тебе тогда Голованов, что судьба настоящего чекиста – смерть от пули своего товарища, и то не важно – в лубянском ли подвале, на чужой ли земле с безнадежной раной в груди. Так не жалей ни о чем, все там будем! Советский народ тебя не забудет! – И молниеносным движением приставив пистолет к сердцу летчика, он нажал на спуск. Выстрел прозвучал приглушенным. Тело дернулось и вытянулось, расслабившись. Иван прикрыл мертвому глаза заскорузлыми пальцами, встал, постоял несколько времени над трупом. Через минуту к нему присоединились товарищи.

– Первый, но не последний, – сказал Иван. – Лопату дайте, надо его похоронить по-человечески.

Лопата на самолете была с короткой ручкой, под рост японца, но ее хватило. Исидора закопали на опушке, под елью, без холмика, прикрыв могилу дерном, чтобы враги ее не нашли. Самолет для маскировки тоже накрыли, как могли, срубленными на опушке еловыми ветвями.

По расчетам Ивана, сверившегося с картой пилота «мицубиси» и с компасом, следовало, что сели они значительно восточнее города Кэсона и не долетая на траверз следующего города, Чхунчхона. До Пусана оставалось по прямой линии еще триста пятьдесят километров, а с учетом того, что отряд собирался держаться малолюдных гористых районов, – по земле этак раза в два больше. Пешком по гористой местности им было не менее месяца идти. Надо было искать выход из этой ситуации. И самое главное, быстрее покинуть место аварии, где их могли обнаружить японцы.

Идя гуськом, они двинулись на юг.

Глава 20

Партизаны

Некоторое расстояние отряд прошел по руслу холодного горного ручья. Когда у всех замерзли ноги, они выбрались в подходящем месте на берег. Здесь было много камней («Делювиальная осыпь», – хладнокровно заметил Колыванов), на которых не должны сохраняться человеческие следы. На всякий случай берег повыше ручья щедро полили бензином, чтобы отбить нюх у собак.

Потом бесконечно много километров они шли по тайге, перешагивая через стволы упавших деревьев или обходя слишком большие, чтобы запутать возможных преследователей. Все уже основательно вымотались: день вышел хлопотный. Под конец пути Ван Линь практически тащил китаянку на плече, отдав пулемет Ивану, у которого теперь их стало два. Наконец, найдя небольшую поляну, лишенную окружающего подлеска, Иван сказал остановиться и развести костер. Костер развели – так называемую нодью, как делают опытные таежники, – из целого бревна, которое может гореть всю ночь. К счастью, топор также обнаружился среди инструментов, бывших на самолете. Однако все в группе оказались настолько измотаны, что Ивану самому пришлось рубить высокую ель, при посильной помощи поистине двужильного моремана Крынки. Очистив упавшее дерево от вершины и всех ветвей, кроме двух нижних, самых толстых, расположенных рядом и наполовину им укороченных, Иван затащил бревно на середину поляны и установил его на недорубленные ветви как на подпорки. Затем он поджег наклонно лежащее дерево с противоположного, верхушечного конца. Бревно медленно занялось, и огонь не торопясь полз по нему к комлю.

Пулеметы, снятые с самолета, Иван велел зарядить и держать под рукой.

На вопрос моряка Крынки, зачем ночью костер и в то же время пулеметы и не противоречат ли они друг другу по своему предназначению в плане логики, Иван ответил туманно:

– Все правильно. Рыбу ловят на живца, а партизана ночью – на костер.

Над огнем они поставили самодельные треноги из сучьев для японских котелков с самолета.

Из остатков прихваченной на аэродроме еды они приготовили ужин, поели, потом в тех же японских солдатских котелках, почистив их хвоей, сварили чай, а затем стали травить разные истории, чтобы скоротать вечер. Несмотря на крайнюю усталость, сна не было ни у кого – день оказался нервный.

– Интересно, медведи тут есть? – поинтересовался безадресно Кузнецов.

– Обязательно есть, раз тайга – медведь быть обязан! – отвечал Иван.

– Расскажу я вам историю из своей юности. Мне было лет пятнадцать, когда батя зимой взял меня на медвежью охоту. Он пошел на нее со своей берданкой, а я взял старую ижевку двадцатого калибра. И еще я снял со стены в избе здоровенный кинжал, как рассказывал батя – трофей последней шведской войны, случившейся сто лет назад. И вот пришли к берлоге – она обнаружилась верстах в пяти от нашей избы. Батя сунул в нору березовый шест и принялся им там ворочать, несмотря на рычание, становившееся все сильнее. Наконец обломанный шест вылетел из норы, а за ним медведь, очень обозленный. Но батя стрелять не стал. «Бежим!» – крикнул он мне, и первый дунул на лыжах по тропе в сторону дома. Я рванулся за ним, за мной по пятам медведь. Снега в том годе выпало немного, так что бежали мы быстро, но версты через две мне почудилось, что я на затылке ощущаю горячее зловонное дыхание медведя, а порыкивает он прямо за моей спиной. Оглянулся – так и есть! Тут мне надоело бежать от опасности, я прыгнул в сторону и сунул кинжал под ребро мишке. Он проскочил пару шагов и сунулся рылом в снег. Тут и отец, не услышав знакомых звуков за спиной, обернулся, остановился и, оценив ситуацию, плюнул и обложил меня. Я удивился,