Ловец шпионов. О советских агентах в британских спецслужбах - Пол Гринграсс

частоте, но изнутри посольства в Кенсингтон Парк Гарденс, а не из консульства. Мы столкнулись с другой загадкой. Этот новый приемник либо искал новую частоту «наружки» на прошлой неделе, но мы этого не заметили, поскольку сосредоточились на Консульстве, либо русским сообщили о новой частоте в выходные. Маловероятно, что мы пропустили бы тот факт, что на прошлой неделе русские подключили еще один приемник на новой частоте.

Я подробно обсудил все расследование с Кортни Янг, главой советской контрразведки, и мы решили провести еще один эксперимент. Если произошла утечка людей, мы все предполагали, что она должна была произойти среди Watcher или периферийных служб поддержки. Итак, мы решили накормить тем, что в нашем бизнесе известно как «бариевая мука», другими словами, предложить приманку с достаточно важными разведданными, чтобы двуногий источник, если бы он существовал, должен был передать ее русским.

Кортни Янг расследовала дело двойного агента. Агент под кодовым именем Морроу поддерживал контакт с советским военно-морским атташе, капитан-лейтенантом Лулаковым. Мы разработали простой план. Мы проинформировали «наружку» о деле Морроу, как если бы он был настоящим шпионом. Им сказали, что на следующий день Специальному отделению было поручено арестовать Морроу в процессе передачи секретных документов Лулакову на встрече в Хэмпстеде. Требовалось полное наблюдение «наружки» как за Морроу, так и за Лулаковым. Если в службе наблюдения был предатель, мы предполагали, что он предупредит русских, которые либо не явятся на встречу, либо попытаются каким-то образом предупредить Морроу.

На самом деле Лулаков явился на встречу точно по расписанию, сел в машину Морроу на тихой улице недалеко от Хэмпстед-Хит и быстро обменялся с ним посылками. Оба мужчины были незамедлительно арестованы. Лулаков подтвердил свои дипломатические полномочия и был освобожден, а вскоре после этого покинул страну. Обвинения против Морроу были тихо сняты.

На первый взгляд казалось, что дело Лулакова/Морроу доказало, что проникновения человека не было. Но, как и в каждом предыдущем эксперименте, были тревожные несоответствия. Из предыдущих наблюдений было известно, что Лулаков был бесконечно терпелив в подготовке к встречам. В предыдущих случаях ему приходилось часами мотаться по Лондону на такси, автобусе, заходить в метро и магазины, прежде чем, наконец, встретиться с Морроу. В этом случае он просто вышел из своего офиса, поймал такси и отправился прямо на встречу. Передача даже происходила с включенным внутренним освещением автомобиля. Для любого, кто близко знаком с советской разведывательной службой, это были необъяснимые отклонения от их обычной практики.

В конце 1958 года я составил длинный отчет обо всем расследовании обвинений Тислера и отправил его Холлису. Я просмотрел то, что Тислер узнал от своего словоохотливого друга полковника Прибиля, и дал Холлису свою оценку того, как русские могли узнать о них.

У меня не было сомнений в результатах операции «Стропила», методику которой я довольно подробно объяснил в отчете, что мониторинг коммуникаций наших наблюдателей был основным источником разведданных для русских о МИ-5 и был таковым в течение ряда лет. Это определенно объясняло историю с Прибилем «экзамен по вождению» и почти наверняка объясняло осведомленность русских об операции «ПРИКРЫТИЕ», хотя наши дорожные аналитики сомневались, что русские смогли бы так быстро определить, что мы следили за русскими с мостов через Темзу, только отслеживая наши передачи. Но неспособность Прибиля встретиться с Линни, скорость, с которой русские засекли новую радиочастоту Watcher, когда мы ее сменили, и дело Лулакова/Морроу — все это допускало различные толкования. Баланс вероятностей заключался в том, что не было двуногого источника в дополнение к разведданным, полученным в результате мониторинга наших сообщений наблюдателей, но такую возможность нельзя было исключать.

Через день или два после того, как я представил свой отчет, Холлис вызвал меня к себе в кабинет. Когда я вошел в комнату, он склонился над папкой, царапая по ней авторучкой. Он не поднял глаз. Я стоял там, как провинившийся школьник, пока он продолжал писать. Комната не сильно изменилась с тех пор, как ее покинул Дик Уайт. На стене висел дополнительный портрет, предназначенный для почтенных генеральных директоров. Единственная фотография сына Холлиса стояла на его столе рядом с тремя телефонами, которые соединяли его с Кабинетом министров, Министерством обороны и МИ-6. Но в остальном не было никаких признаков индивидуальности.

— Спасибо за твой отчет, Питер, — сказал Холлис, не поднимая глаз. Его голос звучал совсем по-другому, чем тогда, когда он вручал мне досье Тислера в начале года. Кризис явно миновал. Он снова был главным. Он продолжал писать.

— Я написал Гуверу с изложением общего объяснения материалов Тислера о шпионе МИ-5, — продолжал он, — но я думаю, было бы неплохо, если бы вы поехали и проинформировали их технический персонал о предыстории дела, RAFTER и тому подобном. Сделай это путешествие полезным, хорошо? Поброди вокруг и заведи друзей.

Он поднял глаза и внезапно улыбнулся.

— Приятно знать, что на этот раз мы были на шаг впереди них. Отличная работа.

Он вернулся к своему файлу, давая понять, что наша короткая встреча закончилась. Я повернулся, чтобы выйти из комнаты.

— О, и Питер… — сказал он, когда я подошел к двери, — придерживайся технических выводов, ладно. Я не думаю, что мы должны создавать у Гувера впечатление, что что-то… неразрешимо.

— Конечно нет, сэр. Я вполне понимаю.

Тогда я этого не знал, но первый камень был брошен.

Глава 8

Здание Капитолия представляло собой гигантскую фреску с изображением розовых цветов, голубого неба и белого мрамора, увенчанную сияющим куполом. Мне всегда нравилось бывать в Вашингтоне, особенно весной. Лондон был таким унылым; МИ-5 была такой классной и экономной. Как и многие молодые послевоенные рекруты секретной разведки, я чувствовал, что Америка была великой надеждой, ступицей колеса западной разведки. Я приветствовал ее господство с распростертыми объятиями.

По иронии судьбы, отношения между британской и американской разведками в конце 1950-х годов находились на самом низком послевоенном уровне. Сотрудничество между МИ-6 и ЦРУ практически прекратилось после Суэцкого кризиса, и они все чаще оказывались в состоянии конфликта, причем не только на Ближнем Востоке, но и на Дальнем Востоке и в Африке. Многим из старой гвардии в МИ-6 было трудно смириться с тем, что их контроль во время войны над англо-американскими разведывательными отношениями давно уступил место младшему званию.

Отношения между МИ-5 и ЦРУ были напряженными по разным причинам. ЦРУ было новой организацией, впервые демонстрировавшей свои мускулы на мировой арене. Его целью был сбор разведданных, и хотя предполагалось, что он не должен был действовать в Лондоне без уведомления