Книжный клуб ЦРУ - Чарли Инглиш

– Можем ли мы позволить себе упустить такой шанс? – обратился он к собравшейся в комнате Рузвельта[68] команде, в которую входили Кейси, госсекретарь Хейг и министр обороны Уайнбергер. – Я имею в виду полную изоляцию Советского Союза, – продолжил Рейган. – Никакой разрядки! Мы знаем – и весь мир знает, – что за этим стоят Советы. Мы столько раз шли на попятную! Неужели сейчас мы не можем сказать нашим союзникам: «Это игра по-крупному! Другого шанса может и не быть!»

Буш, Уайнбергер и Кейси единодушно согласились с этим мнением.

– Ярузельский – это русский генерал в польском мундире, – заявил Уайнбергер и призвал Рейгана проявить инициативу и обратиться к мировому сообществу, чтобы обеспечить Польше необходимую поддержку.

Кейси настаивал на введении всеобъемлющих санкций. По его мнению, военное положение было не чем иным, как «крахом коммунистической экономической системы». Настало время использовать это преимущество. Хейг, которому предстояла нелегкая задача – склонить на сторону США европейских союзников, был более осторожен.

– Моя проблема в том, – сказал он, – что если я выступлю завтра, в Сочельник, то это прозвучит как предупреждение о Третьей мировой войне.

– А когда еще прикажете предупреждать о Третьей мировой? – парировал Уайнбергер.

В итоге было решено ввести ограниченные санкции с возможностью их ужесточения в случае ухудшения ситуации. Рейган изложил детали в личных письмах Брежневу и Ярузельскому, а в своем рождественском обращении из Белого дома прямо возложил вину на Советский Союз.

– Трагические события, происходящие сейчас в Польше, почти через два года после советского вторжения в Афганистан, были спровоцированы как открытым, так и тайным давлением со стороны Советского Союза, – заявил он американцам.

Из слов Рейгана следовало, что если «силы тирании в Польше» не отступят, то это приведет к «серьезным последствиям». Президент призвал людей зажечь в канун Рождества свечи «в знак поддержки наших действий по защите храброго польского народа в час тяжких испытаний». Таково было настроение администрации в тот вечер, когда Кейси и другие официальные лица пришли на встречу с почетным гостем Новака, чтобы обсудить возможность активизации действий ЦРУ в Польше.

Но в какой форме это должно было произойти? Они расспрашивали Хоецкого о его опыте работы с «Солидарностью» и с оппозицией. Как функционирует подпольное издательство? Насколько эффективна была его работа? Кто из поляков слушал западные радиопередачи? На какие волны можно было настроиться?

«Вопросов было много, очень много», – вспоминал потом Хоецкий. Пока гости допрашивали его между закусками и основным блюдом, попыхивая сигаретами и подливая друг другу вино в бокалы, молодой человек чувствовал себя не в своей тарелке. Это напоминало ему многочисленные допросы в Польше. Он почувствовал облегчение, когда вопросы закончились. Подали десерт, и беседа наконец переключилась на более отвлеченные темы.

* * *

Вернувшись в Нью-Йорк после встречи с Кейси, Хоецкий остановился в манхэттенской квартире своей польско-американской подруги Агнешки Колоковской, чей отец, Лешек, представлял KOР за рубежом. Но она уехала на праздники к своей семье в Чикаго, а он не мог себя заставить встретиться с кем-то еще. Одинокий и подавленный, он бродил по нью-йоркским улицам. Это было самое безрадостное Рождество в его жизни. Даже елка перед Рокфеллер-центром навевала на него тоску.

Запросы о помощи из Польши продолжали поступать к нему через Новака. Чаще всего это были просьбы технического характера – о запчастях для печатных станков и расходных материалах для немногих уцелевших подпольных типографий. В письмах сообщали, что «здесь сломался валик» или «нам не хватает марли», и просили прислать что-нибудь на замену.

Найти финансирование и поддержку в Америке не составляло труда. Даже финансист Джордж Сорос сам вышел на Хоецкого, чтобы узнать, чем он может помочь. Встретившись в нью-йоркском офисе Сороса, они договорились о покупке наборной машины стоимостью 10 тысяч долларов. Цена их не пугала. Проблема заключалась не в деньгах, а в географии. Авиарейсы в Польшу были отменены, а между США и Европой раскинулся Атлантический океан.

«Я ужасно чувствую себя в Америке, – писал Хоецкий другу. – Это огромное расстояние стало для меня невыносимым».

Неожиданно прямо перед Новым годом ему поступило сразу два предложения о сотрудничестве, причем оба от организаций, связанных с ЦРУ. Не зная, как поступить, он обратился за советом к Ежи Гедройцу – своему единственному знакомому с богатым опытом работы с американской разведкой.

Первое предложение было от «Радио Свободная Европа»[69]. которое хотело нанять Хоецкого в качестве журналиста. Он сразу же отказался, так как чувствовал, что не подходит для этой работы. «Я не умею и не хочу это делать», – сказал он Гедройцу.

Второй вариант выглядел более привлекательным. Недавно скончался Анджей Стыпулковский, который долгое время возглавлял книжный фонд «Полония», и ЦРУ искало кого-то, кто мог бы занять его место. В канун Нового года Хоецкий встретился с двумя англоязычными сотрудниками ЦРУ, которые объяснили ему ситуацию. По их словам, было бы жаль закрывать организацию с такой богатой историей, уходящей в 1950-е годы, или передавать руководство кому-то, кто не был поляком. Какое бы будущее ни ждало Польшу, необходимость в книжном фонде «Полония» никуда не исчезнет. Даже если Хоецкий когда-нибудь сможет вернуться на родину, он вполне мог бы руководить работой организации оттуда.

Хоецкий знал о «Полонии» и ее связях с ЦРУ. «Разумеется, – сказал он Гедройцу, – для меня не секрет, кто финансирует книжный фонд “Полония”». Хотя он понимал, что вернуться в Польшу в качестве сотрудника ЦРУ будет невозможно, сама перспектива работы на ЦРУ его не пугала. Его больше беспокоило, не будут ли они пытаться ограничить его издательскую деятельность. Ирония заключалась в том, что в Польше независимая пресса могла свободно публиковать все, что угодно. Сохранится ли такая свобода в «Полонии»?

– Что вы думаете или знаете о связях Анджея Стыпулковского? – спросил он у Гедройца. – Меня здесь интересуют не формальности, а то, насколько он был свободен в выборе редакционной политики.

Без сомнения, роль издателя его привлекала, и он был бы рад принять предложение от «Полонии» в будущем, но сначала хотел получить совет от старшего товарища, поскольку на Западе издательская индустрия отличалась от того, с чем он сталкивался раньше. «Одно дело – скрываться от милиции, добывать бумагу и налаживать распространение нелегальной печатной продукции, – писал он, – и совсем другое – издавать книги».

О том, что ответил ему Гедройц, история умалчивает. Однако уже через шесть дней Редактор начал поиски средств для своего подопечного, сделав в своем дневнике краткую пометку: «Хоецкий – стипендия».

Спустя три недели молодой издатель отправился во Францию. Он отказался от предложения «Полонии» и решил переехать в Париж – духовный центр