Книжный клуб ЦРУ - Чарли Инглиш

нет своей страны, – говорила Грета, сидя в гостиной, увешанной польскими картинами, польскими коврами и уставленной шкафами с польскими сувенирами и фотографиями папы римского, – ты можешь создать себе другую».

– Это – независимая Польша, – объясняла она гостям. – Здесь, в этих четырех стенах.

О принципиальности Новаков говорил тот факт, что даже в 1981 году они продолжали жить под своими подпольными псевдонимами времен Второй мировой войны. Ян – урожденный Здзислав Езеранский – тогда был связным, доставлявшим секретные сведения варшавским подпольщикам из Лондона через оккупированную нацистами Европу. «Грета» (настоящее имя Ядвига Вольская) делала то же самое в Польше: она перевозила документы из ячеек сопротивления в подпольные типографии и всегда носила с собой ампулу с ядом на тот случай, если попадет в руки гестапо.

Они поженились поздно вечером в 37-й день Варшавского восстания в разрушенной церкви, с трудом добравшись до алтаря по хрустящему под ногами битому стеклу. Там они обменялись медными обручальными кольцами, которые Грета выменяла на банку тушенки. Церемония длилась всего семь минут, потому что в трехстах метрах от них находились немцы, а священнику еще нужно было успеть на похороны.

После войны Новаки бежали в Великобританию. Шесть лет спустя Ян возглавил польскую службу «Радио Свободная Европа»[62], которая стала важнейшим инструментом кампании ЦРУ по борьбе с советской пропагандой. Впервые радиостанция вышла в эфир из Мюнхена в 1952 году. В течение следующих 25 лет Новак руководил радиостанцией, часто выступая в прямом эфире, и его голос стал знаком практически каждому поляку. Кароль Войтыла, будущий папа римский, слушал Новака каждое утро, пока брился.

После выхода Яна на пенсию супруги перебрались в США, где Новак примкнул к кругу влиятельных польских эмигрантов с обширными связями в разведывательных структурах. Среди них был советник президента Картера по национальной безопасности Збигнев Бжезинский и профессор из Гарварда Ричард Пайпс – «ястреб»[63], которого Рональд Рейган назначил главой отдела по Восточной Европе и СССР в Совете национальной безопасности.

Сам Новак стал консультантом Совета и заодно выступал в роли неофициального посла польской оппозиции. Место проживания в Аннандейле они выбрали не случайно: отсюда было всего двадцать минут езды до Белого дома, пятнадцать минут до здания Госдепартамента в Фогги-Боттом и столько же – до штаб-квартиры ЦРУ в Лэнгли.

Хоецкий раньше не был знаком с Новаками, но они знали его мать еще с военных времен, и Грета настояла на том, чтобы он называл их «дядя» и «тетя» и всегда останавливался у них во время визитов в Вашингтон. Это был один из плюсов польского происхождения – всегда находился кто-то из соотечественников, готовый оказать гостеприимство.

Ян возил Хоецкого по Вашингтону и представлял его своим знакомым. Вскоре после приезда он отвез Мирека в Госдеп, где тот выступил перед группой из тридцати дипломатов и политиков с докладом о ситуации в Польше, а 11 декабря они отправились в Фогги-Боттом на встречу с Пайпсом.

Когда Хоецкого проводили в кабинет в здании Гарри С. Трумэна, он знал только имя Пайпса, написанное на двери. Он понятия не имел, что Пайпс родился и вырос в Польше и что в 16 лет он видел триумфальный парад Гитлера в Варшаве. Первые пятнадцать минут он пытался говорить на ломаном английском, пока Пайпс не сказал: «Давайте говорить по-польски».

На округ Колумбия 32-летний Хоецкий смотрел широко раскрытыми глазами. Всего два месяца назад он сидел в своей скромной квартирке в Жолибоже, а годом ранее давился кашлем во время принудительного кормления в Мокотувской тюрьме. Теперь же он ходил по мраморным коридорам величайшей сверхдержавы мира и проводил брифинги для экспертов по внешней политике, оставивших профессорские кафедры в Гарварде ради госслужбы. Он беседовал с журналистом Washington Post с «нервозным возбуждением», которое выдавало в нем «человека, оказавшегося в эпицентре великих событий и подхваченного их мощным потоком».

Буквально за несколько дней до введения военного положения Хоецкий убеждал всех своих собеседников, что коммунизм уже стоит одной ногой в могиле и вот-вот рухнет. Он был уверен, что, несмотря на пугающие слухи, «красные» не осмелятся применить силу против «Солидарности», ведь очень многие солдаты либо сочувствуют этому движению, либо имеют родственников и знакомых среди его членов. «Военное положение? Это абсолютно исключено! – категорично заявлял он. – Этого не будет ни при каких обстоятельствах!»

Вечером в субботу 12 декабря Хоецкий был в гостях у друга, который работал на американской пропагандистской радиостанции «Голос Америки»[64]. Когда тот вернулся домой и сообщил, что на улицах Варшавы и других городов появились войска, первой мыслью Хоецкого было, что молодые поляки, служащие в армии, скорее поднимут мятеж, чем станут атаковать «Солидарность», и что это приведет к краху режима. Он рвался домой, чтобы стать свидетелем похорон польского коммунизма. «Что я здесь делаю?» – думал он.

Они тут же бросились звонить в Варшаву, листая телефонную книгу Хоецкого. Было ясно, что Служба безопасности начала блокировать телефонные линии и действовать нужно быстро. Они пытались связаться с журналистами, включая корреспондента Newsweek Анджея Нагорского, обзванивали активистов из «Солидарности» и друзей из КОР. Дозвониться удалось лишь однажды – до знакомого биохимика, который подтвердил информацию о репрессиях и сказал, что все телефоны, похоже, отключены, кроме его. После каждого звонка раздавался один и тот же механический голос: «Невозможно установить соединение».

В ту ночь во всем мире в польских семьях телефоны разрывались от звонков. Люди пытались дозвониться домой, но слышали только гудки. Тогда они начали звонить друг другу.

Тем временем в Мальмё, портовом городе на юге Швеции, Мариан Калета пытался дозвониться до Гжегожа Богуты, чтобы убедиться, что тот благополучно вернулся в Варшаву после поездки во Франкфурт. Не сумев пробиться через перегруженную линию, он поставил телефон на автодозвон, но на другом конце провода царила зловещая тишина. В час ночи в воскресенье жена велела ему прекратить это занятие и лечь спать.

Он послушался, но ненадолго – в 5:30 утра его разбудил телефонный звонок. Калета подскочил с кровати, споткнулся о дремлющую собаку и схватил трубку. На проводе был Эугениуш Смоляр из Лондона – ветеран сети Миндена, который руководил издательством «Анекс» и одновременно работал на польскую службу Би-би-си.

– Ярузельский начал в Польше войну! – кричал Смоляр в трубку.

Калета мгновенно проснулся и стал вникать в подробности, которые сообщал его друг: начались массовые аресты активистов «Солидарности», их отправляют в лагеря, куда точно – неизвестно. Калета был в шоке. «Всё, веселье закончилось», – подумал он. Он умылся, сварил себе чашку крепчайшего кофе и в 7 утра начал череду телефонных звонков, которые продолжались весь день. Сначала он набрал