Книжный клуб ЦРУ - Чарли Инглиш

Затем позвонили с радиостанции «Свободная Европа»[65] и попросили собирать любую имеющуюся информацию и передавать им. Калета согласился, потому что, как он сказал позже, «все, что мы, поляки, можем сейчас сделать – это объявить всему миру, что в нашей стране коммунисты совершили еще одно чудовищное преступление».

В 8 утра он поговорил с Гедройцем, а затем – с членами польского правительства в изгнании в Лондоне. Ни у кого не было никакой мало-мальски конкретной информации, которой можно было бы поделиться. К полудню телефон Калеты разрывался от звонков шведских и датских журналистов, которые хотели узнать что-нибудь новенькое. Но что именно?

Лебенбауму, бывшему журналисту, пришла в голову идея устроить голодовку в Лундском кафедральном соборе, чтобы удовлетворить потребность СМИ в новостях. «Я просто подумал, что нужно срочно что-то делать», – сказал он. Участники голодовки потребовали, чтобы Швеция обратилась в ООН с просьбой направить в Польшу мониторинговую миссию по правам человека. Калета должен был присоединиться к ним как наблюдатель.

Под вечер воскресенья Калета наконец-то дозвонился до Хоецкого. Поддерживать эти отношения, по мнению Калеты, было «чрезвычайно важно», поскольку издатель уже получил известность на Западе, и это могло бы оказать неоценимую помощь в организации будущей политической деятельности.

«Я решил, что [Хоецкий] станет нашим маяком, – вспоминал он, – и что сотрудничество с ним будет весьма плодотворным».

Положив трубку после разговора с Америкой, он сел в большое кресло и сразу уснул.

* * *

«Психологически невыносимо» – так Хоецкий описывал последующие дни и недели, когда из Польши приходили ужасающие вести, а его надежды на скорый крах коммунизма рушились на глазах, словно карточный домик. По странному стечению обстоятельств он мог смотреть по американскому кабельному телевидению все восточноевропейские пропагандистские каналы, но чтобы понять, что на самом деле происходит с его друзьями и семьей, ему приходилось звонить в Париж, Стокгольм, Лондон и Вену.

Чем больше он узнавал, тем яснее осознавал масштаб и жестокость происходящего. Все, за что он боролся, все достижения августа 1980 года планомерно уничтожались, включая издательскую инфраструктуру. Единственное, что ему оставалось, – это попытаться организовать ответные действия. Хоецкий метался между Вашингтоном и Манхэттеном на поезде железнодорожной компании Amtrak, встречался с активистами, журналистами и единомышленниками, выступал против репрессий, собирал средства и лоббировал интересы «Солидарности».

Во вторник он провел в Нью-Йорке пресс-конференцию в офисе правозащитной организации Helsinki Watch. «Польское правительство расправляется со своим народом более жестоко, чем нацистские оккупанты, – заявил Хоецкий представителям СМИ. – Практически все общество находится под домашним арестом».

Хоецкий опасался, что кризис усугубится настолько, что СССР введет войска в Польшу, чтобы поддержать Ярузельского, а это может привести к гражданской войне. Вместе с другими поляками он основал в Нью-Йорке «Комитет в поддержку “Солидарности”» и дал еще несколько интервью. Журналист Washington Post, ранее отмечавший у Хоецкого «нервозное возбуждение», теперь подметил, что его голос «охрип из-за всех этих печальных новостей и неопределенности».

В четверг его имя появилось в The New York Times – газета сообщила, что он значится в списке подлежащих аресту врагов режима, объявленном по варшавскому радио. В этот момент он понял, что если попытается вернуться в Польшу, то его снова посадят – возможно, на долгие годы. Поскольку такая жертва была бы бессмысленной, ему пришлось смириться с участью изгнанника.

В конце той первой недели он отправился в Швейцарию на встречу в Цюрихе сторонников «Солидарности», оказавшихся на Западе. К тому времени они уже получали сообщения и документы из Польши, в том числе один из первых самиздатовских бюллетеней оппозиции. Было очевидно, что они должны сделать все возможное, чтобы поддержать своих товарищей на родине, продолжавших борьбу. Договорились, что друг Хоецкого, журналист Северин Блюмштайн, работавший с Хеленой Лучиво, станет связующим звеном для передачи информации западным СМИ. Самому Хоецкому предстояло заняться выполнением запросов на печатные материалы, которые они уже начали получать.

По возвращении в США (Новак и Бжезинский помогли уладить вопросы с визой, поскольку срок действия его польского паспорта давно истек) Хоецкий выступил перед Конгрессом с показаниями, основанными на полученной им информации. Он сообщил, что в настоящее время в Польше почти десять тысяч человек содержатся в более чем полусотне лагерей для интернированных. Режим с крайней жестокостью подавляет любые протесты по всей стране. Порядка ста человек были убиты.

Армейские вертолеты распыляли газ, который вызывает паралич и кому, силовики стреляли из водометов при температуре, которая временами опускалась до –20 °C (–4 °F), что могло привести к летальному исходу. Власти угрожали расстрелом за участие в забастовках и запретили печатную деятельность, распространение листовок, ношение значков и рисование граффити. Иностранные журналисты подвергаются цензуре, все фото– и видеосъемки запрещены.

Хоецкий отметил слабую реакцию США и их союзников на происходящие в Польше события и призвал к всеобъемлющим санкциям против стран Варшавского договора, а также к немедленному взысканию польских долгов перед западными банками. Лидеры Конгресса, с которыми встречался Хоецкий, выслушали его с сочувствием, но не предложили никакой конкретной поддержки. «Все, конечно, были очень ко мне добры, – вспоминал он позже. – Они выразили сожаление о происходящем в Польше и о том, что мне пришлось оставить там жену и детей, но этим все и ограничилось».

Незадолго до Рождества Ян Новак организовал новую встречу со своими знакомыми из числа высокопоставленных сотрудников вашингтонских спецслужб. На этот раз решили собраться за ужином у него дома в Аннандейле. Хоецкому отвели роль почетного гостя, но самым влиятельным человеком в списке приглашенных был Уильям Дж. Кейси, директор Центральной разведки, глава ЦРУ.

* * *

Польский кризис застал американское правительство врасплох. По выходным Вашингтон традиционно пустеет, и, когда в субботу вечером в 20:10 в Белый дом поступило зашифрованное сообщение, переданное через спутниковый канал из посольства в Варшаве, ключевые фигуры администрации Рейгана в столице отсутствовали.

Президент, который занимал свой пост всего десятый месяц, был в Кэмп-Дэвиде, а его ближайший советник, юрисконсульт Белого дома Эд Миз, – на Гавайях. Госсекретарь Эл Хейг находился в Брюсселе с дипломатическим визитом, а министр обороны Каспар Уайнбергер летел в самолете где-то над Атлантикой. Администрация также находилась в процессе смены советников по национальной безопасности, поэтому когда Ричард Пайпс прибыл на экстренное совещание, то застал в зале лишь горстку людей. Самыми высокопоставленными фигурами оказались вице-президент Джордж Буш-старший и руководитель аппарата Белого дома Джеймс Бейкер, но и они задержались ненадолго.

Главный вопрос, стоявший перед собравшимися, заключался в том, считать ли происходящее советским вмешательством (что