Нигилист. Повесть о штурмовике - Михаил Каюрин

Вернувшись в свой блиндаж, Михаил, оглядев внимательно свою группу, громко заявил:

– Покой нам только снится, господа.

– Опять на «передок»? – спросил Николай Шмелёв с позывным «Шмель».

– Да, мужики, завтра у нас выход на работу, – проговорил Куртаков так, словно речь шла о какой-то работе мирного характера. – Предстоит большой штурм. Выдвигаемся на подступы к Ново-Орловке.

– Только отмылись и пригрелись, мать его за ногу, как снова окажемся по уши в грязи, – недовольно пробурчал «Танцор».

– И с харчами у нас дела неважные, – добавил «Тихий».

– Старшине уже дано распоряжение – можно затариваться, – успокоил Куртаков. – Ты и «Танцор» займётесь этим вопросом, «Шмель» и «Егерь» со мной комплектуют БК. Набьём патронами по десять магазинов, а гранатами загружаемся под завязку – неизвестно на какое время уходим.

Остаток дня ушёл на сборы – нужно было всё предусмотреть, не упустив ни одной мелочи.

Сборы для бывалых штурмовиков были привычным делом, однако Куртаков периодически задавал парням вопросы, уточняя количество набираемого груза.

– Содержимое аптечки проверили? – спросил он в самом начале.

– Обижаешь, старшой, – пробасил Шмель. – Мы проверили их в первую очередь.

– Каждому хочется дожить до победы, – подал голос Тихий. – Бинты, жгут, обезбол – всё на месте.

– Не забудьте про гуманитарку, напомнил Куртаков. – Сменное бельё и дополнительные тёплые вещи: носки, перчатки, безрукавки.

Когда сборы закончились, Куртаков проверил рюкзаки лично и, убедившись в полной готовности, скомандовал:

– А теперь всем отдыхать, утром в 5-00 выдвигаемся на точку, – приказал он.

– Опять не успел связаться с родственниками, – недовольно пробубнил Тихий.

В блиндаже, где квартировали штурмовики не было ни интернета, ни телефонной связи. Переговорить с родственниками можно было лишь у ротного в блиндаже, где периодически включали интернет. Однако, в течение трёх дней, которыми располагала на отдыхе группа Куртакова, сходить в ротный блиндаж было рискованно – путь к блиндажу ротного контролировался дронами с тепловизорами. Сегодня небо было чистым, но поступила команда готовиться к выходу на задание.

«И я не успел переговорить с дедом», – отметил про себя Михаил, отправляясь в спальный отсек.

Через какое-то время в блиндаже наступила тишина. Она продолжалась недолго – боец из Оренбурга с позывным Тихий во сне не соответствовал своему позывному. Этот угрюмый и немногословный тридцатилетний штурмовик всегда храпел. А вот Танцор спал без храпа, но иногда вскрикивал. Сейчас он спал с чуть слышным отпыхиванием, выдыхая воздух через рот, как через предохранительный клапан.

Михаил лежал на топчане в углу блиндажа и не мог уснуть. Впервые за всё время пребывания за ленточкой у него появилось какое-то незнакомое тревожное чувство. Он перебирал в памяти все последние события и не мог понять, отчего вдруг в груди образовалось это странное волнение. Ему давно казалось, что он уже перестал бояться смерти, а ежедневные атаки воспринимал, как обычную работу, которую научился делать хорошо. Его теперь трудно было чем-либо испугать, тем более – удивить.

За пятнадцать месяцев боёв перед глазами прошло столько ужасающих картин смерти, что, казалось, более страшных событий уже не будет никогда, потому что страшнее того, что ему пришлось испытать просто не может быть.

Завтра его подразделению предстоит выполнение знакомой до мелочей работы – они пойдут брать очередной опорный пункт.

«Мне опять повезло, – мелькнула неожиданная мысль. – Уже больше года удача сопутствует. Сколько времени она может ещё продлиться?»

То, что это было везение – сомневаться не приходилось.

За время пребывания на СВО погибли или выбыли по тяжёлому ранению все его сослуживцы, с которыми он начал свою службу на Донбассе. На смену выбывших приходило пополнение, но и оно, это пополнение, успело обновиться уже несколько раз.

Из последнего пекла Михаил выбрался, казалось, совсем случайно. Боевых товарищей, которые для него были больше, чем друзья, уже нет рядом с ним. Кто-то погиб, кто-то, получив тяжёлое ранение был комиссован из вооружённых сил. Вместо них пришли новобранцы, но они были для него пока что просто боевыми товарищами.

После гибели Пилигрима, Куртаков дал себе клятву: он будет теперь не просто воевать, выполняя поставленную задачу, а убивать этих неонацистов при любой возможности, с упоением забрасывая в их крысиные норы гранаты или противотанковые мины.

С потерей близкого друга в нём появилось беспощадное ожесточение против боевиков всех мастей с их хвалёными танками, пушками, бронемашинами, беспилотниками.

– Что, Нигилист, не спится? – спросил боец его группы с позывным «Егерь». – В башке дурные мысли вертятся?

– Вертятся, – ответил Михаил. – О жизни размышляю.

– А чего о ней размышлять? Сегодня жив остался – и слава богу. На войне глупо заглядывать далеко вперёд. Нужно радоваться тому, что подфартило сегодня. А завтра – это будет завтра. Так легче жить, Нигилист.

– Совсем не думаешь о будущем? – удивился Куртаков.

– Совсем.

– Как тебе это удаётся?

– Каком кверху, – усмехнулся в полутьме «Егерь». – Приказ такой себе объявил. Не выворачивать раньше времени душу наизнанку и точка. Думать начну в первый день после победы. Если, конечно, доживу. В чём я глубоко сомневаюсь.

– Почему? – спросил Куртаков, ловя себя на мысли, что и сам с некоторых пор стал сомневаться в бесконечном везении. Он видел, как быстро сменяются вокруг него люди и не верил в собственную исключительность. К смерти он был готов, и, как ни странно, ему было жаль почему-то не себя, а мать, отца, деда и близких ему людей. И… останется невыполненным обещание, данное им Анне Васильевне Журавлёвой отметить победу в одном из шикарных столичных ресторанов. А все свои обещания Михаил Куртаков привык выполнять.

– Потому что статистика – вещь неоспоримая. На войне бессмертных и неуязвимых не бывает. Заговорённые воины бывают только в сказках. Я на СВО с первых дней, и на сегодня таких как я – уже единицы. А война с НАТО в лице Украины ещё не скоро закончится. Наступит и мой черёд, – обречённым голосом закончил «Егерь». Кстати, которое число сегодня?

– Уже, наверное, пошло 10-е декабря, – ответил Куртаков.

– Значит, пошел 1024-й день с начала СВО и моего пребывания на «передке», – каким-то невзрачным голосом произнёс «Егерь».

Потом, поразмышляв, поправился с усмешкой:

– На передке, пожалуй, я нахожусь намного меньше – нужно вычесть три госпиталя, в которых я провалялся в общей сложности где-то около семи месяцев.

–