Испания в огне. 1931–1939. Революция и месть Франко - Пол Престон

Республики как испанские правые, так и левые прекрасно осознавали свою роль в этом общеевропейском процессе. Хиль Роблес посетил в 1933 году съезд и митинг НСДАП в Нюрнберге и во многом основывал пропаганду СЭДА на методах, изученных в ходе ознакомительной поездки в нацистскую Германию. И «Испанское обновление», и карлисты поддерживали тесные связи с итальянскими фашистами. «Фаланга» фактически субсидировалась итальянским правительством. Акциденталисты и катастрофисты беспрестанно выражали восхищение Гитлером и Муссолини и решимость подражать им обоим. Левые, в свою очередь, в неменьшей степени откликались на европейские параллели, их ежедневная пресса на все лады расписывала ужасы фашизма. Немецкие, итальянские и австрийские эмигранты печатали в испанских левых периодических изданиях страшные предупреждения о необходимости борьбы с фашизмом. Соответственно, когда в Испании началась война, обе стороны понимали, что принимают участие в конфликте, далеко выходившим за национальные рамки. Без немецких и итальянских самолетов мятежные генералы не смогли бы перебросить свои лучшие войска на материковую часть Испании. Советское же оружие сыграло решающую роль в обороне Мадрида. И действительно, по большому счету доступность международного кредита и поставок оружия имели достаточно важное значение, чтобы создать впечатление, что исход войны определялся в министерствах иностранных дел Европы, а не на полях сражений в Испании.

Тем не менее официальной международной линией в испанском кризисе оставалась политика невмешательства. Это институционализированное лицемерие родилось из французских предложений. Изначально настроенный помочь Республике, французский премьер-министр Леон Блюм получил от британцев предупреждение, что если в результате такой помощи разразится война (подразумевалось, с Германией или Италией), то Британия откажется помогать Франции. Сохранялась надежда, что в случае эффективного невмешательства испанская война прекратится сама собой из-за нехватки оружия и боеприпасов. Ни у одной из великих держав, когда летом 1936 года на них обрушился испанский кризис, не было никакой готовой политики. Каждая из них отреагировала на невмешательство тем способом, который наилучшим образом соответствовал той политике, которой она уже следовала: фашистские державы – инстинктивной агрессией, демократии – осторожностью. Это было особенно характерно для Великобритании. В силу инерции и памятуя об ужасах Первой мировой войны, британцы были полны решимости избежать всеобщей войны. Однако испанским республиканцам было трудно поверить, что такого рода подход в состоянии перевесить осознание необходимости помешать усилению позиций нацистской Германии. По окончании гражданской войны республиканский министр иностранных дел в кабинетах Ларго Кабальеро и Негрина, социалист Хулио Альварес дель Вайо, писал: «Почти до самого конца не было и дня, чтобы у нас не возникли какие-нибудь новые причины надеяться, что западные демократии образумятся и вернут нам право покупать у них. И каждый раз эти надежды оказывались иллюзорными». Однако британцы рассматривали испанский конфликт в более широком контексте внешней политики, которая включала в себя вопросы гораздо более сложные, чем право Республики на покупку оружия. Британское правительство, как и французское, было привержено политике любой ценой уменьшить риск того, что пожар охватит всю Европу. Кроме того, неявная цель британского «умиротворения» состояла в том, чтобы навести немцев на мысли о том, что они, если нацелены на экспансию, должны смотреть на восток. Отсюда и готовность принести в жертву Австрию и Чехословакию; отсюда и попытки Чемберлена избавить Великобританию от обязательств помогать Польше в случае нападения на нее. Это было логичным продолжением британской политики с 1935 года, когда закрывались глаза и на открытое перевооружение Германии, и на итальянское вторжение в Абиссинию, государство – член Лиги Наций.

Общественное мнение в Британии явным образом склонялось в сторону поддержки Испанской Республики. Даже в январе 1939 года, когда поражение ее было уже очевидным, 70% опрошенных считали законным правительством Республику. Однако среди небольшой доли тех, кто поддерживал Франко (никогда не превышавшей 14%, а часто и меньше), были те, кто принимал определяющие решения. В том, что касалось войны в Испании, предрассудки ведущих консервативных политиков обычно перевешивали стратегические интересы Великобритании. Один британский дипломат сказал журналисту Генри Бакли: «Главное, что нужно помнить в случае Испании, это – гражданский конфликт и крайне необходимо, чтобы мы оставались на стороне нашего класса». Никто и не сомневался в этом с самого начала. 28 июля 1936 года граф Галеаццо Чиано ясно дал понять Эдварду Ингрэму, британскому поверенному в делах в Риме, что, по его мнению, полная и открытая поддержка Португалией испанских военных мятежников без британского одобрения просто невозможна. Ингрэм ответил, что «Министерство иностранных дел с пониманием отнеслось к итальянской инициативе в ее точном значении».

То, что британская поддержка мятежников была воспринята многими европейскими правыми как нечто само собой разумеющееся, стало ясно уже на следующий день, когда сам Франко в интервью, опубликованном в тулузской газете La Dépêche, заявил: «Вопрос не чисто национальный, а международный. Очевидно, что Великобритания, Германия и Италия должны с сочувствием смотреть на наши планы». Франко так никогда и не признает публично, что «коварный Альбион» внес огромный вклад в его будущий успех. Однако уже 10 августа поспешно созданное в Бургосе Министерство иностранных дел докладывало Хунте национальной обороны: «В целом англичане настроены в нашу пользу. Такой вывод можно сделать на основании прямой, открытой и достойной восхищения помощи, оказанной нам Португалией, страной, настолько связанной с Британией, что следует признать полное одобрение со стороны британского правительства как самого факта помощи, которую оказывает нам Оливейру Саласар, так и масштабов, в которых он это делает». В начале августа испанец Хуан де ла Сьерва, изобретатель автожира и человек, который помог устроить перелет Франко с Канарских островов в Марокко, уже рассказывал итальянскому поверенному в делах в Лондоне, Леонардо Витетти, что скупил все доступные на свободном рынке в Британии самолеты и был готов отправить их Моле. Де ла Сьерва сказал, что «британские власти предоставили ему все возможности, хотя прекрасно знали, что самолеты предназначены для испанских повстанцев».

Значительные коммерческие интересы британцев в Испании, подкрепленные крупными инвестициями в горное дело, производство хереса, текстиль, оливковое масло и пробку, также никоим образом не способствовали тому, чтобы сочувствовать Республике. Бизнес-сообщество неизбежно склонялось в пользу националистической стороны, поскольку опасалось, что анархисты и другие испанские революционеры экспроприируют и коллективизируют британскую собственность.

Точно так же члены британского правительства и дипломатический корпус, в силу самой своей классовой принадлежности и образования, по умолчанию сочувствовали антиреволюционным целям националистов – так же, как ранее Гитлеру и Муссолини. Для испанских аристократов и наследников основных семей, занимавшихся экспортом хереса, получать образование в английских католических «публичных» школах, таких как Бомонт, Даунсайд, Эмплфорт и Стоунихерст, было обычным делом. Они говорили на том же языке, что и англичане из высшего класса, которых они убеждали поддержать Франко. Подобного рода