Второй эшелон - Давид Исаакович Давурин

чай и беседуя. Зоя была дежурной по лазарету. Наши соседи по койкам давно уже спали, за полотнищами журчала капель, маленькая лампочка бросала уютный свет, где-то очень далеко бубнили орудия. Я рассказала Зое, как познакомилась в госпитале с Анфисой Куликовой, моей напарницей, как она после выписки помогла мне поступить на курсы снайперов, куда меня не хотели принимать, так как я была совсем необученная, и как Фиса отдельно занималась со мной и подготовила меня на курсы.

Рассказала, как ходила по поручениям, была у родных Клавы, Безменова, Иванова и у Зоиной мамы, которая работает вахтершей на заводе. Но я умолчала о том, что не взяла посылку у нее, потому что там были старые перчатки, заштопанные чулки и еще пшеничные сухари. Я сказала Зоиной матери, что дочь ее всем обеспечена, ей это не нужно, пусть она даст только письмо. Это была правда, и, кроме того, я видела, что матери с четырьмя детьми живется трудно. Ей самой необходимо то, что она отдавала.

Потом мы говорили о том, как будет хорошо после войны.

— У нас есть политрук Кравцов, — сказала Зоя. — Он тоже иногда подсаживается к санитарам и сестрам и вместе с нами мечтает о том, как будет хорошо после войны. Но однажды он сказал Бородину и мне, что эта война кончится, но капитализм еще не исчезнет. После нашей победы все народы придут в движение, чтобы освободиться от капиталистического рабства. А это вызовет яростное сопротивление капиталистов. У них очень много слуг. Есть скрытые фашисты, которые станут явными, и еще более злыми, чем германские…

— Значит, когда-нибудь дойдет до новой войны?

— Не знаю, Наташа… Скорее всего, нет… Но все-таки мы должны помнить, что нынешняя война — это школа, которую мы проходим. Если на нас опять нападут, то чему мы здесь выучимся, может еще когда-нибудь пригодиться. Поэтому береги себя, Наташа, ты нужна.

Я рассмеялась.

— Мне папа говорил, и тетки говорили: береги себя, береги себя… А ведь это смешной совет! Как можно беречь себя на войне? И еще в должности рядового?

— Можно, — сказала Зоя. — И вот тебе пример: у нас в медсанбате перебывало немало деревенских детей, да и взрослых, а иногда и бойцов, тяжело раненных «сюрпризами». Так стали называть маленькие с красивым оперением мины, которые гитлеровцы бросают с самолетов. Они не взрываются при падении, но стоит взять их в руки, как сейчас же следует взрыв. Очевидно, это и рассчитано на мирных жителей, на детей… А теперь при отступлении фашисты придумали новое и очень опасное зверство: они оставляют водку, иногда свой «шнапс», иногда нашу советскую, то есть такого же вида. Туда они примешивают очищенный древесный спирт, почти не меняющий вкуса, но очень ядовитый: от него быстро и безвозвратно слепнут. У нас в лазарете были уже случаи. Все части предупреждены, приказ издан очень строгий. Ты в числе первых будешь входить в освобожденные места, не пей и не ешь ничего, оставленного врагами.

Я сказала, что не забуду ее совета. В это время Зою позвали к раненому, и она ушла. Вернувшись, Зоя сказала:

— Не пугайся, это Роксанов, он сам пришел, и у него ничего серьезного.

Я все-таки испугалась. Все время я ждала этой встречи, представляла себе ее по-разному, и вдруг… Он ранен!.. На все мои расспросы Зоя только отвечала, что ничего серьезного, совсем пустяки.

— Пройди в изолятор, это большая палатка, крайняя. Ему сказали, что ты здесь.

Я побежала к Пете. Палатка огромная, вместо коек расставлены носилки в несколько рядов. Две синеватые лампочки от электрического аккумулятора едва освещали предметы. Посреди палатки стояла большая бочка из-под бензина, превращенная в печку. Слышно было громкое дыхание раненых, кто-то стонал. Я остановилась возле печки, всматриваясь в ряды лежавших.

— Здравствуйте, Наташа, — сказал Петя, когда я подошла и присела на пол возле его носилок.

— Что у вас? Где? — спросила я.

— Осколок задел левое бедро. Я только на перевязку зашел, а мне тут впрыснули противостолбнячную сыворотку и оставили до утра для наблюдения. Зоя говорит, что утром меня выпишут.

— Вы потеряли много крови?

— Да нет же. Совершенная чепуха. Я бы и не пришел, если бы не мой сосед. Я теперь живу с начальником продфуражного отделения Белкиным. Он меня сюда привел. Вы его не знаете?

— Нет.

— Очень славный. Вообще, строевой, но теперь тыловик из-за ранения. И какой замечательный тыловик!

— Странная похвала. Но довольно о нем, поговорим о вас. Как это случилось?

— Ну… Долго рассказывать. Я объезжал части с подполковником Усвятцевым. И очень устал…

— Тогда лучше вам заснуть.

— Да-да… Конечно… так вы снайпер?

— Буду им.

— А мы тут ничего о вас и не знали.

— Я в секрете держала. Чтобы не смеялись надо мной, если бы не получилось… Уж очень мне это самой казалось трудно достижимым.

— Вас не было чуть ли не полгода.

— Не было. Но я наверстаю. Война продолжается.

— Она только начинается, — сказал Петя. — Сколько еще выбивать противника из нашей страны, а потом преследовать его… Между прочим, спасибо вам за привет. Зоя среди ночи к нам приходила.

Я засмеялась.

— Она рассказывала мне. Ужасное сумасбродство. Я прошу у вас прощения за то, что она вам спать не давала.

— Нет, я… — начал Петя и замолчал. Он долго смотрел в фиолетовый сумрак палаты, не говоря ни слова.

Наконец, я спросила, о чем он думает.

— Я понял бы ваше стремление к боевой работе, — сказал он, не то отвечая на вопрос, не то даже не расслышав его, — если бы это было результатом зрелой мысли и тех высоких чувств, которыми живет народ.

— Петя! — вскрикнула я вне себя. — Разве это не так?.. Что еще может толкнуть меня, девушку, туда, в страшную свалку, в огонь, на смерть, может быть?..

— Что еще? — переспросил он. — Тщеславие, например.

Я была так оскорблена, что у меня дух перехватило.

— Спасибо… — выдавила я из себя. — Никогда не думала, что наша встреча… будет такой горькой…

— Однажды вечером… — продолжал он, — это было в прошлом году… возгордившись своими успехами в пулеметном расчете, вы назвали тыловиков людьми второго разряда…

— Ага, вы мне мстите.

— Нет, Наташа. Я не хочу вас оскорбить. Я просто рассуждаю. Если вы так думали, то ясно, что вы избрали другую специальность, чтобы перейти в первый разряд. Это и есть тщеславие. Работа наша, место, значение наше, может быть, второго разряда. Но не люди.

— Я прошу прощения за то, что вас обидела.

— Вы все еще не понимаете. Не меня вы обидели. Вы обидели народ.