Нигилист. Повесть о штурмовике - Михаил Каюрин

сперва проносился мимо дома Куртаковых, с завидной виртуозностью делал петлю вокруг озерка, разворачиваясь в обратном направлении, и затем лихо подкатывал к остановочному павильону, обволакивая столпившихся пассажиров облаком рыжей пыли.

Женщины громогласно ругали шофера за издевательство, мужики показывали ему увесистые кулаки, а он, не воспринимая их угрозы всерьёз, с добродушной улыбкой выпрыгивал из кабины, доставал из пачки папиросу, тыкал её в рот и отходил в сторонку покурить.

Михаил вышел из автобуса и огляделся по сторонам. Всё вокруг выглядело так, как было в последний его приезд к родителям. Никаких изменений. Будто и не уезжал он из посёлка.

Перед глазами предстал знакомый прудик с высокими камышами по краям. В нём, как и прежде мирно елозила по поверхности водоплавающая живность, добывая в воде корм. У кромки воды дремали две лохматые бездомные собаки с множественным репейником по всей шкуре.

Влево от прудика уходила к реке та же разбитая дорога с большими лужами посредине. За прошедшее время никто так и не удосужился привести её в порядок, высыпав в эти многолетние ямы с водой хотя бы парочку самосвалов щебня.

Михаил улыбнулся и направился к знакомым воротам. Глазницы окон были пусты, родных лиц он в них не увидел.

«Отец, вероятно, на реке, а мать хлопочет, как всегда, в летней кухне», – предположил Михаил, нащупывая рукой за почтовым ящиком специальный ключ для поднятия щеколды.

– Эй, кому там неймётся шарить по чужим воротам? – послышался со двора отцовский голос. – Нельзя, что ли, постучать? Открою ведь, если дома. Чего надо?

Двор Куртаковых, как и у большинства жителей посёлка, был обнесён деревянным забором из обрезных досок, плотно пригнанных одна к другой. Разглядеть человека за воротами было невозможно.

Михаил решил разыграть отца. Изменив свой голос до неузнаваемости, произнёс:

– Я представитель общества ветеранов Афганистана, принёс приглашение на встречу. У вас крышка почтового ящичка не открывается. Откройте, пожалуйста, ворота, вручу приглашение в руки.

Отец звякнул металлической щеколдой, открыл ворота, увидел изуродованное лицо сына, опирающегося на трость, и на некоторое время замер.

– Ёк-макарёк! Мишка?! – воскликнул он, наконец. – Как снег на голову! Ни звонка ни эсмээски – нате вам, принимайте сына собственной персоной!

Михаил шагнул во двор, поставил сумку на землю, опёрся на трость, посмотрел на отца. С полминуты они стояли молча, впившись друг в друга взглядами.

– Вот ты какой стал, штурмовик с позывным Нигилист! – наконец проговорил отец с восхищением.

– Страшный, да? – съязвил Михаил

– Обнять-то тебя можно? – спросил отец, не отвечая на задиристый вопрос сына.

– Конечно.

Они крепко обнялись.

– Мать, смотри кто к нам заявился! – крикнул Матвей Митрофанович, отступив от сына на пару шагов.

В дверном проёме кухни показалось лицо матери. Она перешагнула порог со стопкой тарелок в руке и, увидев сына, ахнула. Посуда выпала из рук и разбилась вдребезги. Сухонькая, подвижная, с повязанной на голове косынкой, она устремилась к Михаилу, припала к его груди и разрыдалась.

– Да как же так, Мишенька, – проговорила она, отстранившись от сына и вытирая полотенце ручьём катившиеся слёзы. – Ни слова, ни полслова о своём приезде. Мы хотя бы приготовились с отцом к твоему приезду по-человечески.

– Прости, мам, не смог. Выписали из госпиталя и сразу в поезд. Всё произошло так быстро, что просто не успел. Даже свой телефон оставил в госпитале.

– Надолго ли к нам? – спросила мать, в заплаканных глазах усматривалась тревога.

– Пока не знаю, что скажут врачи, – ответил Михаил, глядя прямо в заплаканные глаза матери.

– Ладно, пошли в дом, чего тут торчать, – сказал отец. Он взял сумку и понёс её в избу. Следом за ним пошли Михаил с матерью, повисшей у него на руке.

И в доме было всё так же, как прежде. Никакой перестановки. Те же кружевные занавески на окнах, связанные руками матери, и те же домотканые половики на полу. И даже наволочка на его подушке оставалась прежней – с большими васильками на светло-зелёном фоне.

Михаил не раз предлагал родителям поменять интерьер в доме, но каждый раз получал отказ.

– Нам модные прибамбасы ни к чему, – отвечал отец.

– Мы же старой формации, сынок, – вторила отцу мать. – Мы привыкли так жить, и нас всё в доме устраивает.

И Михаил перестал вести разговор на эту тему.

Он ушел в свою комнатку, переоделся, умылся с дороги и затем присел к столу. Время было предобеденное.

Мать в несколько заходов принесла из летней кухни кастрюльки с едой и посуду. Отец успел слазать в подполье, достал домашние разносолы и бутылку водки.

– Из старых запасов осталась, тебя ждала, – с гордостью доложил он, выставляя «Русский стандарт» на стол. – Твоему здоровью, я надеюсь, не повредит рюмка-другая?

– В противопоказаниях водка не значится, – рассмеялся Михаил.

Отец налил водку в две стопки, бросил взгляд на жену.

– Мне совсем чуточку, – предупредила Мария Фёдоровна, подставляя под горлышко бутылки свою любимую маленькую гранёную рюмочку.

– Ну, за встречу, сынок, – поднимая свою стопку, сказал отец

– И за твоё здоровье, – добавила мать.

Они выпили и немного помолчали.

Мать отставила свою рюмочку в сторону и сидела в уголке, глядя на изменившееся лицо сына – шрам через всю щёку и обильная седина в волосах.

– Надолго отпустили? – поинтересовался отец.

– Пока буду проходить реабилитацию, потом что решит военно-врачебная комиссия.

– Где это будет?

– В областном госпитале.

– К нам будешь наведываться?

– Конечно. Можно будет даже смотаться на рыбалку.

– Соскучился по наваристой ушице? – улыбнулся отец, обрадовавшись предложению сына.

– На фронте мне часто снилась наша лодка и килограммовые лещи.

– Вот и добре, – сказал отец, удовлетворившись ответом, и привычным движением разгладил пышные седые усы. – А теперь расскажи, как служилось? Как там на передовой? Сильна ли теперь наша армия?

– А нужно ли? – улыбнулся Михаил. – По-моему, тебе итак всё известно из телевизионных передач.

– Из уст корреспондента – это одно, а из уст непосредственного участника – совсем другое.

И Михаил рассказал о жизни на передовой, упуская повествования о смертельных атаках на врага и потерях сослуживцев и не вдаваясь в подробности выполнения боевых задач.

Рассказывал об учёбе на полигоне, друзьях, которых заимел, делился впечатлениями о жизни мирных жителей на освобождённых территориях, восторгался их мужеством. Иногда