Суворовец Воевода. Боец республики - Николай Федорович Иванов

с батькой покинул войну. Его не отпустили на похороны жены из-за будущего наступления, а её саму не дали отпеть в церкви, потому что её тоже отобрали у москалей. Ну, а довершилось всё тем, что капитану стали приводить молоденькую девчушку из соседнего села, как на грех похожую на его Софийку. А в эту ночь не привели – сказали, наложила на себя руки от позора и горя. Такие нынче порядки воцарились на его ридной батькивщине…

– Держать под наблюдением! – приказал «Матвей» разведчику, пересев к рации.

– Дёрнется – задвухсотим, – подмигнул разведчик скорее пленнику, чем командиру. В любой армии мира после Афганистана самыми понятными стали именно эти слова-числа: «двухсотые» – погибшие, «трёхсотые» – раненые.

Артёму, шагнувшему к открывшейся двери, разведчик решительно перегородил путь: вызовут, когда надо! Но не позволил пообщаться и с Петром: сначала проверка, поэтому никаких контактов.

– Я рад вас видеть, дядя Петро. Всё будет хорошо, – как мог, успокоил уходящего под конвоем повара. Тот благодарно кивнул себе под ноги.

Через пару минут в проёме двери показался, наконец, «Матвей». Шнурок с Изумрудом посчитали себя за единую с туляками команду и первыми прошмыгнули в тепло.

Вместо предполагаемого угощения на столе, придавив подол штабной карте, горбатилась рация. По ней держали связь с Донецком, значит, дядя Петро и впрямь сообщил важные сведения? Настроением командира можно было драить ржавчину, но он нашёл мгновение заключить в объятия бывшего подчинённого. Но не более, ограничив время приказом мнущемуся у порога Ивану Шелепухе:

– Собрать всех командиров. Срочно!

Не стал разводить в извинении руками перед посетителями, обратился к Артёму, хотя рядом стоял капитан:

– Срочно возвращаетесь в посёлок. И никуда нос не высовывать!

– Нам утром в Донецк.

– Донецк отменяется. Всё отменяется! Сидеть до особой команды.

Оглянулся на нары, вытряхнул подушку из наволочки. На глазах у изумлённых гостей разорвал её на полосы. Молча повязал Артёму полоски на правое предплечье и левую ногу ниже колена. Брючина оттопырилась новогодним фонариком, обрамлённым лампасом. Выглядело смешно, но командиру, похоже, было не до шуток: протянул оставшиеся повязки капитану и Чуме. Ничего не понимая, но улавливая опасность, те торопливо повторили манёвр.

– Товарищ командир!

– Без разговоров. Пока только выполнять приказ.

– А можно… можно, я тогда хоть Шнурка на время возьму? С Изумрудом. А повару можно верить, он честный.

– Верю. Потому и отправляю вас отсюда. Всё!

Собранные Шелепухой командиры радостно загудели, увидев Артёма, но только медбрат Ванечка успел до появления «Матвея» обнять сослуживца. Белые ленты, совершенно нелепо смотревшиеся на суворовской форме, вкупе со срочным вызовом озадачили и окопников, но на расспросы времени не осталось.

– Становись!

Глава 19

А над Сирией небо синее..

– Там что-то случилось? – с надеждой на обратное спросил Чума, едва спешились у дома и бронетранспортёр рванул обратно на передовую. Скосил глаз на белую повязку – её уже можно снимать, она больше не несёт тревогу? И зачем бронежилеты, которые вывалил им под ноги механик-водитель? Тем более два, на третьего не хватило, видать. Кто-то из них останется без защиты, но всё равно забота тронула. А вот они тульскими пряниками в суматохе никого не угостили…

Непонимание читалось и в глазах Шнурка, хотя и по другому поводу: он усиленно вспоминал родной двор. А вот Изумруд, вынужденный менять хозяев как перчатки, жался к ногам Артёма.

Вопросительно глядел на подчинённого и Гречин – тебе тут всё виднее и понятнее, давай-ка распоряжайся. Повязки и впрямь выглядели нелепо, и Артём развязал узлы: Россия признала республики, пусть теперь хоть кто-то попробует тронуть! Как говорил командир, Европа – это болото, которое может родить только мошкару и гнус. А поскольку Украину новые руководители объявили «цэ Европой», то над ридной нэнькой полётов орлов и соловьиных песен больше ждать не следует. Она сама виновата, что засосало её в эту тину, нахлебалась она жижи по самые мозги, потому и творит несусветное.

Гречин не слушал лекций «Матвея», потому достал телефон и отошёл звонить Зазимко. Чума замер с одной повязкой на рукаве, сделав вид, что не может справиться с узлом. Вроде и команду выполнил, и посмеялся над ней. Вон над крыльцом дома Артёма колышется красный флаг, вывешенный бабой Клавой ради праздника и приезда внука.

– На твоём доме он важнее, а я побуду на этот раз просто с Боженькой, – объяснила своё решение.

Гречин вернулся нарочито бодрый.

– Привет всем из Донецка. У нас цейтнот, то есть Возможны Двести Вариантов: машины на завтра все расписаны, вывозят жителей в Россию. Советуют и нам вернуться в училище и приехать в другой раз. Ваши предложения?

Взгляды опять сошлись на Артёме.

– Гав-гав, – первым сказал «нет-нет» Шнурок, будто его мнением кто-то интересовался.

Чума предугадал общий настрой и оседлал его:

– Давайте хотя бы завтра побудем здесь. Мы же в школу планировали зайти.

Предложение, на первый взгляд разухабистое, на самом деле строго ограничивало время, которое требовалось просто пережить. И впрямь, что случится за день? Зато не оставят бабу Клаву одну со Знаменем Победы. Не потеряют букву «м» и не сбегут, как ужики, спиной вперёд. Оставленные Шелепухой «броники» примерят для фотографий и вернут по старому адресу. На «Тэшку»-то обязательно надо будет заехать попрощаться…

Закрепляя решение, Изумруд попрыгал по ступенькам крыльца: что стоим на ветру, морозим лапы? Хозяин, открывай дверь!

Звякнуть щеколдой не успели: двор прошила в рыжем завихрении пуля. Чиркнула капитана и воткнулась в Артёма.

– А мне баба Клава доложилась, – Валька Почечуева едва не расцеловала одноклассника, но всё равно уделила ему ровно столько времени, сколько потребовали эти объяснения. Переключилась на высокого, ладного незнакомца. Это вам не друг детства, которого помнишь вытирающим рукавом сопли под носом. Представилась: – Валентина, – едва не сделала для Чумаченко реверанс с отставлением ножки в резиновом сапоге.

Чума в ответ едва не щёлкнул каблуками испачканных окопной глиной ботинок, подтверждая: что видится впервые, и впрямь слепит глаза. Но и Артём не остался в одиночестве: если уж и дальше следовать фронтовой терминологии, то в калитку вкатилась «лимонка» с пухлыми боками Второго Попа.

Охи-ахи прервала появившаяся с подругой-палочкой баба Клава:

– Рыжуля, весь цветник мне изведёшь. Не топчись.

В другой раз у Вальки не заржавело бы с ответом, но сейчас было не до этого. Парень незаметно вытащил из своей сумки тульский пряник и сунул ей, как дитю малому. А ей поверилось-помечталось – как тайной невесте.

– Неугомонные, дайте людям повечерять, голодные с Москвы, – захлопала ладошками, выдворяя одноклассников, словно чужих кур со двора. А на деле отсекла от своего стола непредвиденные рты: –