Всего одна жизнь - Семён Михайлович Борзунов

Головачев уже видел в зале людей более или менее знакомых. Почти с каждым он успел поговорить, многих узнал, что называется, в деле, в заботах по устройству подразделений, на занятиях. Понравился ему командир второго батальона старший лейтенант Лапсин. Энергичен, но не суетлив. Этот быстро сумеет сколотить батальон. И на четвертой роте у Лапсина боевой офицер — старший лейтенант Давыденко. С первого дня войны на фронте. В разных переплетах побывал. Такой в бою не растеряется. Думалось, что народ в бригаде подбирается крепкий. Моряки храбры и искусны в боевой технике. Многие офицеры прошли сквозь огонь первого года войны. С ними можно воевать, можно выполнять боевые задачи. Правда, среди рядовых бойцов немало необученных, не нюхавших пороху. Но разве напрасно выпросил он у своего прежнего командира дивизии двенадцать прошедших фронтовую закалку автоматчиков? Они обстреляны, они уже гнали врага и знают, как это делается. Это будет неплохая подмога. Надо только позаботиться о том, чтобы фронтовики быстрее передали накопленный опыт новым своим товарищам, научили их воевать.

С этой мыслью Головачев и пошел к трибуне, когда Карапыш предоставил ему слово,

2

Ее принесли в партизанский лагерь на носилках. Надя тотчас же спросила, где Головачев, и ей сказали, что он уже ушел и Попков тоже сейчас уходит, чтобы успеть догнать основную группу. Надя лежала в санитарной землянке и, сдерживая себя, беззвучно плакала, когда Попков зашел проститься. Рана ее оказалась серьезной. Нога опухла и посинела. Поднялась температура, и Надя вскоре впала в беспамятство.

Очнулась она уже в госпитале на Большой земле. Непривычная тишина, хрустящие белые простыни, предупредительные в белоснежных халатах медсестры. Госпиталь располагался в небольшом уютном городке в центре России. От медсестры Надя узнала, что привезли ее сюда, на Большую землю, на самолете вместе с другими партизанами, раненными в тылу врага.

Дни потянулись скучные и однообразные. Друзей у нее здесь не было. Все они остались по ту сторону фронта. Она ничего теперь не знала ни о партизанском отряде, ни о подпольщиках, оставшихся в Любохне и в Фокино. Теперь назад дороги нет. Осталась одна реальная мечта — на фронт. Этой мечтой она жила, ее начала осуществлять, как только выписалась из госпиталя. Решила идти прямо в военкомат. Считала, что просьба ее самая естественная: она просилась на фронт.

— На фронт? — переспросил военком. — Похвально, хорошо. А что вы, голубушка, будете делать на фронте?

— Я снайпер, — сказала Надя. — Специальные курсы кончала.

— Снайпер? Еще лучше. А чем вы докажете, что снайпер? Есть у вас документ?

Надя пожала плечами:

— Документов, к сожалению, нет. Все бумаги, удостоверяющие личность, пришлось сдать в партизанском отряде. А там они пропали.

— А как же мы...

— Ну, это легко проверить, — перебила Надя. — Дайте мне винтовку. Достаточно одного выстрела.

Военком порылся в бумагах.

— Хорошо, — ответил он. — Я вам верю. В конце концов, если окажется, что вы не умеете стрелять, сможете пойти в роту санитаркой. Девушка вы крепкая, а раненых таскать — нужна главным образом сила.

— Да, конечно, — согласилась Надя.

— Я думаю, вам безразлично, в какую часть?

Надя задумалась. Сказать или нет?

— Если можно, — осмелилась она, — я хотела бы в часть, которой командует капитан Головачев.

Военком поднял на нее усталые глаза:

— Ну, милая, у вас претензии... Капитанов на фронте тысячи. И откуда мне знать, где и чем командует Головачев?

— Тогда все равно, — засмущалась Надя. — Тогда в любую часть.

— Мне нужен делопроизводитель, — сказал военком. — Может, вас это устроит?

— Нет, нет, — заторопилась Надя. — Только на фронт. В роту, как вы сказали. Я должна посчитаться с гитлеровцами.

Военком выдал ей предписание, и она ушла.

В городе ее теперь ничто не задерживало. Она собрала чемоданчик, простилась с хозяйкой и вышла на большак «голосовать».

Попутная машина вскоре подобрала ее.

3

Из воспоминаний бывшего командира взвода противотанковых ружей лейтенанта К. И. Бабушкина.

Дорогие и многоуважаемые Мария Алексеевна и Варвара Алексеевна!

До глубины души тронут тем, что вы разыскали меня — ничем не приметного солдата 52‑й бригады — и обратились ко мне с просьбой написать свои воспоминания о службе под командованием вашего брата, а нашего любимого комбрига Александра Алексеевича Головачева.

Искренне вам благодарен за это.

Приятно вспомнить о бригаде, под знаменем которой я принимал участие в боях, не только потому, что служба в ней совпала с наступлением нашей армии, но и потому, что это время связано с моей юностью.

Да, юность даже в войну хороша.

Срочную службу проходил я на Краснознаменной Амурской флотилии старшиной катера.

Когда я подавал рапорт, то просился на Волжскую военную флотилию, а был согласен пойти на любой действующий флот: Северный, Балтийский, Черноморский.

Таких, как я, набралось много, и весь эшелон моряков до последнего матроса был уверен, что везут нас на флот. Был даже разговор, что нас направят в Англию для участия в десантных операциях по открытию второго фронта. Но к нашему ужасу, во Владимире нас повели в гарнизонную баню и там заставили снять морскую форму. Бушлаты с надраенными пуговицами и флотские брюки со стрелочками полетели в общую кучу. Вместо этого нам дали все армейское и английские ботинки с обмотками.

Многие из нас все же сумели втихаря прихватить по матросской тельняшке и брюкам с широким флотским ремнем и, конечно, по бескозырке. Как же без всего этого моряку на войне, пусть даже и в пехоте?

После бани наш эшелон, построенный в колонну, перевели в лес, расположенный под Владимиром. Там формировалась 52‑я механизированная бригада. Ночь мы провели в шалашах, а утром после завтрака выстроились для распределения.

К строю подошел подполковник в сопровождении небольшой группы командиров и без особых церемоний объявил, что мы с сегодняшнего дня являемся бойцами 52‑й механизированной бригады и что о море мы должны забыть, а свои морские мили откладывать пешком по суше. Потом он скомандовал:

— Коммунисты — два, комсомольцы — один шаг вперед! Напра‑во! — И, обратившись к какому-то лейтенанту, спросил: — Сколько тебе?

Тот ответил:

— Двадцать семь.

Тогда подполковник скомандовал:

— Коммунисты, шагом марш!

Я понял, что оказался двадцать седьмым, когда следовавшему за мной бойцу велели приставить ногу.