Всего одна жизнь - Семён Михайлович Борзунов

Когда я проходил мимо, то услышал, как подполковник сказал:

— Смотри, Романов, каких гвардейцев я тебе даю: богатырь к богатырю.

Я мысленно представил себя богатырем и засмеялся. Будь это в старое царское время, меня наверняка бы в гвардейскую часть не взяли: мало того что сухопарый, еще и сутулый. Однако постарался по возможности выпрямиться и голову поднять повыше, чтобы привести себя в соответствие с оценкой подполковника. Об остальных же своих товарищах подумал: «Видел бы ты, товарищ подполковник, нас в морской форме, не то бы еще сказал об амурцах».

Так меня в числе других коммунистов направили в отдельную роту противотанковых ружей и назначили помощником командира взвода.

Меня не удивило, что из старшины 1‑й статьи я превратился в сержанта. Командованию виднее, где использовать моряков. Единственное, что меня удручало, так это то, что со мной не оказалось Виктора Колесниченко. С ним вместе я служил в штабе Амурской флотилии и настолько привязался к нему, что трудно сказать, кем он был для меня больше: другом, товарищем, наставником или братом.

Виктор навестил меня, когда я с бойцами строил землянку для взвода, и сообщил, что будет служить при штабе бригады. Сначала я удивился: как он мог согласиться с этим, когда с самого начала войны рвался на фронт? А тут вдруг штаб, и наверняка писарем. Я даже обиделся за него, но, поразмыслив, понял, что вряд ли из всех, кто прибыл сюда, можно найти более подходящего и полезного человека для работы с картами, чтобы так умело наносить и дислокацию, и обстановку, как это мог делать Колесниченко. И я успокоился.

Формируясь, бригада проводила тактические занятия в поле, выбирая самые разнообразные варианты боя. Нам выдали автоматы и противотанковые ружья (ПТР). Что такое автомат, мы представляли и раньше. А вот противотанковые ружья увидели впервые. Это почти двухметровый ствол с прикладом на ножках-раскладушках и весом с добрый пуд: только двоим носить под силу. Предназначалось ружье для борьбы с танками и самолетами противника. Стреляло бронебойными пулями крупного калибра.

Увешанные и нагруженные всеми этими средствами ведения боя, после многокилометровых маршей, бросков, перебежек домой, то есть в расположение роты, возвращались мы без ног. Однажды, будучи дежурным по роте, я вел усталый строй с ужина, и мне взбрела в голову мысль скомандовать:

— Запевай!

Рота молчала.

— Запевай!

Не запевают.

— Запевай!

Молчат.

Не падать же моему командирскому авторитету совсем, и я, не долго думая, запел сам. Запел известную песню «По долинам и по взгорьям». Вопреки моим опасениям, рота подхватила песню, да так, будто шли в строю хорошо отдохнувшие ребята. Усталости в голосах ничуть не бывало. Ребята заметно подбодрились. И надо же: навстречу нам идет комбриг.

Я, как положено, подал команду «Смирно! Равнение направо!». И, отдавая честь, печатая шаг, стал проходить мимо. Но подполковник подозвал меня к себе. Я доложил, что за рота, куда идет.

— Где же вы видели, чтобы командир воинского подразделения сам запевал песни? — спросил подполковник.

— Нигде, — ответил я. — Только мне казалось, что неважно, кто запевает. Важно, чтобы бойцы пели.

— Нет, моряк, важно. Очень важно, когда командир запевает, а бойцы поддерживают. Это значит, что они уважают своего командира и командиру легко с такими бойцами, — сказал приятной скороговоркой подполковник. — Ладно, веди свою роту, запевала.

Я повторил его слова, как приказание, и, догнав роту, пошел рядом.

Когда обо всем этом я доложил командиру роты Романову, тот, улыбнувшись, сказал:

— Чудак-человек! Выставил свою тельняшку да еще удивляется, почему его Головачев назвал моряком. Странно, почему он тебе за нарушение формы одежды замечание не сделал.

Тут я понял, какому подвергался риску, когда, невольно последовав примеру бойцов взвода, стал носить гимнастерку с расстегнутым воротом, чтобы видна была тельняшка. До чего только не доводит романтика!

Романов рассказал мне о Головачеве. Рассказывал он с каким-то упоением. Я узнал, что наш комбриг командовал пулеметной ротой, участвовал в боях с белофиннами, испытал горечь отступления в первые месяцы войны с фашистами. Суровая школа закалила его. С таким не страшно.

Через несколько дней бригаду торжественно ставили под Знамя. По этому поводу был митинг и парад. Выступал комбриг Головачев. Говорил он не по бумажке, и, может быть, потому его выступление было горячим, взволнованным, простым и убедительным, а слова вескими и неотразимыми. О том, что фашисты звери, что это наглый и сильный враг и его надо победить, мы слышали и раньше. Но речь командира бригады воспринималась по-особому. Выступал боевой командир, встречавшийся со смертью с глазу на глаз. Ему нельзя было не верить. Еще не закончил свою речь командир бригады, еще слова, одно раскаленнее другого, ложились в души бойцов и командиров, как вдруг бригада ахнула. Комбриг побелел, схватился рукой за грудь и как-то неестественно покачнулся. Потом, правда, взял себя в руки. Что с ним было? Послышались предположения: кто говорил, что фашисты расстреляли его семью, которая осталась в оккупации, другие уверяли, что его семья попала под бомбежку и погибла, третьи утверждали, что осколок, засевший в груди, дает о себе знать. Я не стал уточнять, какая из этих догадок ближе к действительности. Если человеку плохо от одних воспоминаний, значит, он хлебнул войны полной мерой. Когда же нас пошлют на фронт? Чего маринуют? Бригада стояла побатальонно, буквой П. Головачев, преодолев минутную слабость, продолжал свою пламенную речь. Мы вновь видели волевого, энергичного командира. Он призывал к стойкости и выносливости.

— Родина вручает нам боевое Красное знамя, которое дает бригаде право на существование, — доносилось с трибуны. — И это право, данное бригаде как бы авансом, нужно оправдать в предстоящих боях, донести боевое Знамя до Берлина, украсить его гвардейской лентой и орденами. Отныне наша жизнь принадлежит безраздельно этому Знамени. Пусть помнит каждый из вас: если струсит, пуля будет его уделом. А если я струшу, пусть та же пуля поразит и меня. — И он с силой приложил свою широкую ладонь к груди.

Принимая Знамя, Головачев встал на одно колено и поцеловал краешек, как бы клянясь в верности этому, бесценному теперь красному полотнищу с названием и номером нашей бригады.

Когда знаменосец в сопровождении ассистентов пошел под звуки марша вдоль батальонов и рот бригады, строй замер. Мы смотрели, как величественно и гордо плывет кумачовое полотнище, плавно развеваясь на легком ветру.