Голубь Святой Софии - Виктор Григорьевич Смирнов

завершился длившийся 316 дней «процесс века». По приговору Международного трибунала 12 подсудимых были приговорены к смертной казни через повешение, трое к пожизненному заключению, двое к 20 годам тюрьмы, один к десяти годам, и трое оправданы.

Вечером 15 октября в тюремном спортзале началась установка виселиц. Палачом был выбран сержант армии США Джон Вуддз, который уже привел в исполнение 300 смертных приговоров. В 20 часов доставили 8 журналистов – по два от каждой страны-победительницы. В 22:45 тюремный охранник обнаружил самоубийство Геринга. Тот принял яд, который передал ему кто-то из посетителей.

В час ночи началась казнь. Сопровождаемые священником приговоренные по очереди поднимались на помост. Всем им предоставлялась возможность произнести последнее слово. Высказались все, кроме Альфреда Розенберга, который, видимо, посчитал, что достаточно наговорился при жизни. Стрекотала кинокамера американского хроникера, щелкали фотоаппараты. Сержант Вуддз дергал рычаг, и казненный падал в открывшийся люк как в преисподнюю. Черная тканевая завеса скрывала его последние конвульсии, слышны были только хрипы и отвратительный хруст шейных позвонков. Через полтора часа все было кончено. Тела казненных тайно перевезли в Мюнхен, где их кремировали. Прах развеяли над ручьем, впадавшим в реку Изар.

Одновременно показательные судебные процессы состоялись в Ленинграде, Киеве, Минске и других советских городах, пострадавших во время оккупации. Тысячи горожан, не поместившиеся в залы суда, стояли на улицах, слушая радиотрансляции. В кинотеатрах перед сеансами показывали кинохронику о зверствах фашистских оккупантов. Процессы завершились публичными казнями нацистских преступников на городских площадях при огромном стечении народа.

Финальным аккордом в этой череде показательных процессов должен был стать военный трибунал в древнем Новгороде. К этому времени послевоенный мир успел измениться до неузнаваемости. Вчерашние союзники по антигитлеровской коалиции стали врагами. Стремясь показать, кто теперь главный на этой планете и устрашить Сталина, американцы сбросили на Хиросиму и Нагасаки атомные бомбы чудовищной мощности, уничтожившие эти города вместе с их населением. Уинстон Черчилль уже произнес свою знаменитую Фултонскую речь о «железном занавесе», положившую начало холодной войне.

26 мая 1947 года случилось еще одно важное событие, прямо повлиявшее на новгородский процесс. Указом Президиума Верховного Совета в СССР была отменена смертная казнь. Страна устала от крови, и советское руководство решило преподать урок гуманизма западным странам, в которых людей сажали на электрический стул или отрубали головы на гильотине.

2.

7 декабря 1947 года в Новгородском кремле с утра клубилась большая толпа. Появление подсудимых в поношенных шинелях без погон и со споротыми петлицами было встречено гробовым молчанием. Подсудимых было девятнадцать: два генерала, восемь старших и четверо младших офицеров, четыре фельдфебеля и зондерфюрер.

Открывавший шествие бывший командир 38-го армейского корпуса генерал Курт Херцог невольно замедлил шаг, не веря своим глазам. Посреди кремля гордо красовался тот самый грандиозный памятник, который по приказу генерала был уже разобран на части для транспортировки в Германию. Уму непостижимо, что творится в головах у этих людей, которые начинают восстанавливать лежащий в руинах город с памятника!

Неузнаваемо преобразилось и здание бывших митрополичьих покоев. Вместо устроенной немцами конюшни здесь теперь расположился драматический театр, в котором сейчас предстояло разыграться спектаклю, не уступающему по трагизму творениям Шекспира.

Внизу в колонном зале толпился народ. Одни разглядывали стенд с фотографиями подсудимых, другие изучали витрины с немецкими сувенирами из позолоченных листов софийского купола. В толпе угадывались агенты МГБ в штатском, командированные для выявления недочетов в организации процесса и отслеживания реакции населения.

Зрительный зал был набит до отказа. В первых рядах расположились свидетели обвинения, сотрудники оперативно-следственных бригад, делегации соседних областей, пресса. Балконы заняли представители трудовых коллективов, которым достались пригласительные билеты.

На сцене были приготовлены столы под зеленым сукном для членов военного трибунала, обвинителей и адвокатов. Подсудимые под охраной автоматчиков расселись на широких скамьях за барьером. Рядом расположились переводчики-синхронисты.

Ровно в 14 часов прозвучало:

– Встать! Суд идет!

Процесс начался.

3.

Тамара сидела в зале среди свидетелей обвинения. Ей предстояло дать показания об ущербе, нанесенном оккупантами культурному наследию Новгорода. Впереди разместились журналисты «Правды», «Известий» и других центральных изданий. Художник «Ленинградской правды» Владимир Гяльбе набрасывал злые шаржи на подсудимых, и, заглянув через плечо художника, Тамара подивилась их портретному сходству. Гяльбе работал на Нюрнбергском процессе, а его карикатуры на фашистских бонз перепечатали многие газеты. Вокруг суетились фотографы, но почему-то отсутствовала кинохроника, которая традиционно снимала репортажи с открытых процессов.

Ревниво поглядывая на столичных коллег, корреспондент «Новгородской правды» торопливо записывал в свой блокнот: «Исподлобья, маленькими заплывшими глазами смотрит куда-то в сторону Руппрехт Фридрих, когда председательствующий, читая обвинительное заключение, раскрывает его зверства. Этот баварец с массивными челюстями гориллы полностью воплотил в своем физическом и нравственном облике известное желание Гитлера – видеть в каждом немце дикого зверя. И он был таким на самом деле».

Местный поэт-самоучка Николай Борисов, беззвучно шевеля губами, сочинял стихи:

Нахальные рожи, кровавые псы,

На скамье подсудимых сидят подлецы.

У озера Ильмень, над Волхов-рекой

Они наш нарушили труд и покой.

Наш Новгород древний был в море огня,

Фашист его жег, никого не щадя.

Глумясь над всей русской культурой высокой,

Сдирал враг с соборов листы с позолотой…

Председатель суда генерал-майор Исаенков приступил к чтению обвинительного заключения. Здесь было все: планомерное истребление пленных, мирного населения, психических больных, женщин, детей, насильственная депортация населения в Германию, уничтожение памятников культуры. Цифры и сухие факты оживали в показаниях уцелевших свидетелей.

Худенький двенадцатилетний Толя Петров, единственный уцелевший житель деревни Тресно, тихо рассказывал в звенящей тишине:

– Нашу деревню немцы сожгли. Тогда мы перебрались в деревню Горушка, и там немцы нас расстреливали. Я лежал среди убитых и таким образом спасся.

Председательствующий:

– Что сделали немцы с твоими родными?

Петров:

– Маму и братишку Павлушу они застрелили.

В зале слышны всхлипы, сдавленные рыдания, гневные возгласы, у закаленных фронтовиков темнели лица и сжимались кулаки.

Затем начались допросы подсудимых. Механическими голосами они рассказывали, как пытали арестованных в Жестяной Горке, как убивали матерей с грудными детьми. Оправдываться не пытались, повторяя стандартное: «Я выполнял приказ». Зал возмущенно загудел, когда бывший начальник полевой жандармерии Иоганн Кайрат на вопрос прокурора: «Сколько советских людей было расстреляно при вашем участии?» равнодушно ответил: «Примерно тридцать штук».

Будучи вызванной в качестве свидетеля, Тамара говорила о разрушенных памятниках Новгорода, о расхищенных музейных коллекциях, о варварстве оккупантов. Упомянула и демонтированный по приказу генерала Херцога памятник «Тысячелетие России». Услышав свое имя, генерал встрепенулся. На вопрос военного прокурора Стрекаловского, признает ли он свою вину, ответил, что таким образом пытался спасти