Всего одна жизнь - Семён Михайлович Борзунов

ней вон. Чужого не прогнал бы, а меня не стесняется. Я тоже настырный. Он меня выгонит, а я снова захожу и, чуть не плача, упрашиваю поесть. Тогда он рассердится и поест. Только так я достигал цели — кормил его.

И еще: никак мы — я и товарищи — не можем уговорить его быть поосторожнее. Он всегда лезет в самое пекло. Ему нужно самому все видеть, слышать, поговорить с солдатами. Поэтому его часто встретишь на передовой, в самой гуще боя. Я очень беспокоюсь за него.

Как-то он пошел с генералом Копцовым на передовую позицию. И я с ними. Шла перестрелка. Саша сказал Копцову, чтобы он пригнулся в окопе, на что последний шутя ответил, что у него генеральская шапка на голове и ее пули не берут. «А вот вы, подполковник, — сказал Копцов, — поберегитесь, а то и прилягте порой». Саша рассмеялся и в тон Копцову шуткой ответил: «У меня тоже на голове знаменитая кубанка, видавшая виды, поэтому ее пули всегда минуют».

Недавно Саша отдыхал вместе с ранеными в единственном домике, уцелевшем в освобожденном местечке. Вдруг налетели «юнкерсы» и «мессершмитты». Я побежал в домик за Сашей, просил, чтобы он ушел оттуда: ведь домик — прямая мишень для самолетов. А он повернулся на другой бок, сказав раненым, чтобы они были спокойны, что, мол, где он, там пули пролетят мимо и бомбы не упадут. А сам сделал вид, что уснул. Я-то знал, что он не спит и что сказанное им — шутка, но раненые на самом деле как будто успокоились, улеглась поднявшаяся было паника.

Я выбежал из домика в поле и от горя и страха за брата, за этот домик, который вот-вот разбомбят, закричал: «Бей, гад, бей, все равно всех не перебьешь!» Но все обошлось благополучно. После этого я ругал Сашу по-свойски, по-домашнему, а он только отшучивался.

В части Сашу зовут батей и бойцы и командиры. Часто слышу, как бойцы говорят: «Если батя с нами, ничего нам не страшно».

А другой похлопает по плечу и добавит: «Эх, и братуха же у тебя, Николай! Золотой человек!»

Вот так мы и живем с Сашей. В общем, все пока благополучно. Пишите нам чаще. Адрес прежний.

Целую всех вас.

Ваш сын и брат Коля».

Федосия Осиповна догадывалась, что с Сергеем что-то случилось, что не просто ушел он в армию, может, попал в партизанский отряд и потому ничего не сообщает о себе, как уверяли Маня и Варя. И она была благодарна Коле, что он так подробно пишет о Шуре. Его письма доставляли ей большую радость, помогали переносить трудности жизни в эвакуации. Но болело ее сердце за Шурика оттого, что неосторожен в бою, не бережет себя.

Все чаще в свободное от домашних забот время садились они с Ниной к репродуктору и слушали все подряд, что передавали по радио, в надежде что-нибудь узнать о своих. И однажды их терпение было вознаграждено. По радио передали рассказ о разгроме россошанской группировки противника. В боях за Россошь, Валуйки, сообщал диктор, отличились войска генерала Рыбалко, офицера Головачева... Мать подумала, что ослышалась. Но в полдень рассказ повторили еще раз. И снова сказали про офицера Головачева и о том, что всем отличившимся в тех боях войскам объявлена благодарность.

— Маня, — сказала Федосия Осиповна, когда та поздним вечером пришла домой. — Ты послушай, что по радио передавали. Может, я что не так поняла, только сообщили, что нашему Шурику объявили благодарность. Ну, не ему одному, конечно, а всем войскам. Я думаю, и ему тоже. Его войска в боях отличились...

Этот день был в большой и дружной семье Головачевых праздником. Благо, что были все вместе, в том числе и Нина, жена Саши. Радовались все, и особенно маленький Вовка. Он прыгал и кричал: «Папка отличился! Папка отличился!»

На другой день пришли газеты с приказом Верховного Главнокомандующего войскам нескольких фронтов. Читали приказ всей семьей. Потом газеты долго лежали на тумбочке, на видном месте. Затем Федосия Осиповна, боясь, чтобы они не потерялись, спрятала их. Но когда дочери уходили на работу, она доставала какую-нибудь одну из газет и подолгу рассматривала набранный крупными буквами приказ. Федосия Осиповна все время думала о передаче по радио. Она помнила, что вместе с другими отличились войска, в которых воевал Шурик. Сердце наполнялось гордостью за сыновей, за всю Красную Армию, которая успешно громит врага.

6

Головачев лежал на койке в небольшом стареньком домике, приспособленном под медицинский пункт бригады, и ругал себя. Угораздило же его в самый ответственный момент попасть под разрыв немецкого снаряда. Его отбросило взрывной волной, и он потерял сознание. Правда, пришел в себя быстро, но в медпункте врач, перевязав нанесенную осколком снаряда рану, уложил его в постель, запретил вставать.

— Вас надо госпитализировать, — настаивал врач.

— Если мы из-за каждой царапины будем отправлять людей в госпитали, кто тогда будет воевать? Кто будет гнать фашистов аж до Берлина? — отбивался Головачев.

— Но вы ранены, контужены, — не сдавался врач. — На какое-то время даже теряли сознание.

— Да это от испуга... Испугался, что в такое горячее время надолго выйду из строя.

— Все равно. Надо лежать.

— Хорошо, — согласился Головачев. — Буду лежать. Только, прошу вас, лечите скорее. Чтобы через день-два я был в строю. А то, не дай бог, всех фашистов без меня перебьют. Как тогда перед родными оправдаюсь? А у меня старушка мать да два сына. Они спросят, что я на фронте делал да сколько врагов побил. А я что скажу? Из-за царапины в обморок упал да в лазарете пролежал?

Врач осмотрел его еще раз, прослушал сердце и ушел, оставив Головачева наедине с его невеселыми мыслями.

Разве мог он подумать, что вскоре придется вести бой за Алексеевку, городок в воронежской степи, где провел он свои лейтенантские годы, обзавелся семьей и где родились у него два сына? Собственно, второго — Юрочку — он ни разу еще не видел. Но все-таки родился он здесь, в Алексеевке, куда Нина успела выехать с западной границы в первый же день войны.

Он знал, что ни сыновей, ни жены не увидит в Алексеевке. Еще в начале 1942 года жена с ребятами успела эвакуироваться на восток. Это была ее вторая эвакуация. Он долго искал новый Нинин адрес. Сперва ему сообщили,