Всего одна жизнь - Семён Михайлович Борзунов

— Есть, — отозвался Бабушкин и крикнул: — Кузнецов, Ивасюк, занять запасную позицию! Огонь по бортам танков!

— Эх, — вздохнул Головачев. — Где же сорокапятки? Как они сейчас нужны!

Словно чувствуя нетерпение комбрига, из-за высотки вывернулись юркие противотанковые пушки. Молоденький лейтенант подбежал к Головачеву, начал бойко докладывать:

— Батарея...

— Не надо, — прервал его Головачев. — Спасибо, что поспели вовремя. Видите танки? Вот ваша мишень. Думаю, лучше зайти справа. Сподручнее бить. Они вам сами борта подставят.

Лейтенант побежал выполнять приказание комбрига.

Перерезав пути отхода противника, мотострелки, взаимодействуя с танкистами, к вечеру завершили разгром большой группы немецко-фашистских войск.

Рыбалко разыскал Головачева по телефону. Попросил уточнить, где он находится, в какой помощи нуждается.

— Идем по плану, — доложил Головачев. — Есть пленные. Убит командир немецкого двадцать четвертого танкового корпуса генерал-лейтенант Видель.

— Как, как? — заволновался Рыбалко. — Уточните.

— Точно. Видель убит, — сказал Головачев. — Сам смотрел документы.

Пока в штабе составляли очередную оперативную сводку и подсчитывали трофеи, Головачев попросил принести ему новую карту.

— Да, карты теперь приходится часто менять, — заметил старший батальонный комиссар Карапыш.

Он только что вернулся из минометного батальона и не мог утерпеть, чтобы не поделиться свежими впечатлениями. Ему понравилось, как ведет себя в бою командир минроты старший лейтенант Черказьян. Смело, решительно действовали коммунисты и комсомольцы. Умело руководил подразделением и командир минометного батальона капитан Верхотуров.

— Отмечу это в политдонесении, — сказал Карапыш.

Зашел начальник штаба. Он развернул и положил на стол карту. Головачев склонился над ней. Красные стрелки прошли через пункты, еще недавно занятые противником: Высочанов, Жилин, Александровка, Ольховатка.

Далеко за полночь засиделись офицеры у комбрига. Головачев и Карапыш вместе с начальником штаба бригады подполковником Деминым Арсением Ивановичем уточняли обстановку, намечали маршруты движения батальонов, конкретизировали их задачи. Уходя, Карапыш сказал:

— Прилег бы, Александр Алексеевич! Ведь третьи сутки на ногах, без сна.

— Ничего, после войны отоспимся, — перевел разговор на шутку Головачев. — Мне еще с Черказьяном переговорить надо. Да вот звонок. — Он с беспокойством покосился на телефон. — Наверняка комкор вызывает...

Весь следующий день бригада продолжала стремительное движение в сторону Алексеевки. Догнали и разгромили несколько отступающих колонн противника. Головачев торопил:

— Вперед! Вперед! Не задерживаться! Оставьте что-нибудь и для тех, кто следует за нами.

Под деревней Гарбузово завязался огневой бой. Вдоль дороги били тяжелые минометы противника. Головачев приказал, рассредоточившись, идти вперед. Подозвал командира танкового взвода:

— Видишь, откуда бьют? Жми в обход на всех парах, подави!

Танки, развернувшись, ушли вправо. Головачев выводил подразделение из-под огня. Вдруг рядом грохнул взрыв. Ослепил, отбросил в сторону. Услышал только чей-то крик:

— Комбриг! Комбрига убило!

Подумалось: «Неужели конец? Ведь все только началось».

Сознание уходило постепенно. Он еще слышал, как кто-то распорядился положить его в машину, а потом будто провалился в бездну...

5

По характеру обкомовской работы Варя часто выезжала в командировки. Отправляясь в путь, она просила жену брата:

— Нина, милая! Ты и без меня это знаешь, но мне будет легче, если попрошу тебя. Мы на работе, а ты дома — смотри, чтобы не расстраивалась мама.

Смерть Сергея они до сих пор скрывали от матери. Боялись, что она не перенесет удара. Теперь сестры ждали писем только с фронта. А они приходили не часто. Охотнее писал Николай. А может, возможностей у него было побольше. Все-таки у Александра бригада, не шутка: в деле тысячи бойцов. О каждом побеспокоиться надо.

В тот вечер почтальонша принесла красноармейский треугольник, передала его у дверей Мане, и та тут же развернула его и прочла. Письмо было радостное, и Маня, войдя в дом, сразу же всем объявила об этом. Вовка, проявляя нетерпение, хотел, чтобы скорее прочитали письмо. Федосия Осиповна попросила Нину:

— Прочти. Волнуюсь я, не разгляжу...

Николай писал о брате, о встрече с ним. Нина присела на стул, пододвинула поближе настольную лампу и, усадив рядом Вову и Юру, принялась читать письмо:

— «Добрый день, дорогие мама, Маня и Варя, Нина Володя и Юрик!

Спешу сообщить вам одну новость, которой вы будете рады не меньше, чем я. Сегодня я прибыл в Сашкину часть, и вот радости моей нет предела. Только сейчас сходили с ним в баню, а придя оттуда, он сидит читает газету, а я пишу вам письмо. Мы очень рады, что вы там в тылу соединились вместе и теперь будете жить одной семьей. А мы здесь тоже вместе будем бить ненавистного врага, защищать Родину, а значит, и вас. Я буду у Сашки шофером.

А произошло все вот так. Неожиданно меня вызвал командир и сказал, что меня переводят в другую часть, в которую я должен выехать немедленно.

Я собрался и поехал по назначению. Приехал к вечеру и пошел доложить о прибытии. У входа в штаб докладываю часовому, что рядовой Головачев прибыл в распоряжение данной части, о чем обязан доложить командованию. Часовой дважды переспросил мою фамилию, что меня немало удивило, и немедленно пропустил. Каково же было мое удивление, когда, войдя в комнату, я увидел за столом Сашку. Сидит и улыбается. Я не поверил своим глазам. Подумал, что этот товарищ похож на моего брата, и начал докладывать о своем прибытии по уставу. А Сашка не выдержал, вскочил из-за стола. Мы обнялись, расцеловались, хлопали друг друга по спине, а потом по старой привычке попробовали бороться. Но я был уставший после нескольких суток пути, и он меня поборол...

Новостей пока нет, за исключением тех, о которых сообщают газеты. Просим вас писать все подробно, как живете, как работаете.

А пока до свидания. Целуем всех вас крепко.

Ваши Николай и

Александр».

Письмо обрадовало Федосию Осиповну. Она успокоилась, с улыбкой вспоминала о сыновьях, говорила:

— Вот и хорошо. Теперь есть кому за Шурой присмотреть. Вдвоем-то им легче.

Но второе письмо от Николая и обрадовало и немного расстроило ее. Пришло оно в начале 1943 года.

«С Сашей мы живем дружно, — писал Николай. — Ему нравится, как я вожу машину. Но мы часто ссоримся из-за того, что он забывает поесть, а когда я приношу ему еду, он ругается и гонит меня с