Штурмовик Прибылой - Владимир Дмитриевич Пронский

Артём отдал ему блок, а он, подключив телефон, закрыл глаза, представляя, как вот-вот услышит голос Оли, увидит в воображении её зелёные глаза. А пока увидел её саму, маленькую Анютку и улыбнулся слегка, представив, как она ждёт его у двери. «Ведь всего год с небольшим, а всё понимает…» – подумал Прибылой и улыбнулся от радостного волнения, что скоро увидит их и они будто где-то совсем рядом. Вспомнил он и Виолку, и родителей, и Маргариту – как без неё? Без неё теперь никак нельзя. Ведь она бабушка его дочери, а это многое значит. Почему-то вдруг подумал, что осталось так мало людей, с которыми он поддерживает связь, что никогда же так не было. Всегда собирались большие застолья в праздники, шумно отмечали дни рождения, а теперь куда-то это всё ушло, словно и не было никогда.

Много о чём он передумал в эти минуты, и почему-то оттягивал момент первого звонка, представлял, что скажет сам, что скажет она. И когда уж совсем извёл себя, то, убрав «зарядку», включил телефон и, мысленно перекрестясь, вызвал жену. Как же томительно и радостно звучат гудки вызова, какая же радость наполняет душу, когда он сейчас, в эту минуту и секунду, прикоснётся к голосу, по которому так соскучился.

– Алло… – услышал он робкий и испуганный голосок, показавшийся слабее обычного. – Семён, это ты?..

– Я, я, – улыбнулся он, словно она могла увидеть его улыбку.

– Смотрю, пришла эсэмэска: «Абонент в сети» – и вот твой голос! Ты где? Как у тебя дела? Ты на фронте?

Семён вздохнул:

– Не угадала, Оль… В госпитале я. Опять с ногой. Опять с левой.

– Что на этот раз?

– Мина рядом разорвалась.

– Сильное ранение?

– Не очень…

– Когда в госпиталь попал?

– Вчера. Вчера же и ранило.

– А чего же сразу не позвонил?

– Прости, не до этого было, хотя о тебе помнил и о всех вас.

– Как сейчас самочувствие?

– Нормальное. С перевязки пришёл, – бодро сказал Семён, умолчав о костылях. – Ладно, чего всё обо мне и обо мне. Как у вас дела?

– Да как у нас… Тебя ждём. В каком госпитале, где находишься?

– В Донецке, в одной из городских больниц.

– И долго будешь лежать?

– Оль, откуда же мне знать? Только поступил. Вот погоди, оклемаюсь, тогда что-то конкретное скажу. Как Анютка, растёт?

– Погоди… – Она дала трубку дочке. – Скажи что-нибудь папе.

Анечка что-то залепетала, а у него от её голоса мурашки по телу.

– Анютка, дорогая моя, скоро папа приедет, вот тогда мы с тобой вдоволь наговоримся и наиграемся.

– Мала она пока, – взяла Оля трубку у дочери. – Только и сможешь, что понянчить. А ещё она любит картинки смотреть – зверушек всяких. И у всех у них свои имена, и все она помнит.

Семён помолчал и спросил:

– Как мои родители поживают?

– У них всё вроде хорошо. Тебя ждут не дождутся. Особенно отец. Чуть ли не каждый день звонит. Спрашивает, не звонил ли ты.

– Сейчас позвоню им.

– Звони. Вера Алексеевна, наверное, дома, а Иван Семёнович работает.

– Маргарита всё в гипсе?

– Да. На днях должны снять.

– Ладно, – счастливо выдохнул Прибылой. – Сейчас всем позвоню, «обрадую» в кавычках.

– Да перестань. Сам же знаешь, родители всегда ребёнку своему рады. В каком бы он состоянии ни был.

– А с тобой не расстаюсь. Вечерком ещё поболтаем. Целую крепко-крепко!

Он отключил телефон и почувствовал, как голова плывёт от радости. Да что там «радости» – от счастья! Огромного-огромного! Оно продолжилось, когда позвонил маме, переполошив её известием о госпитале, но она более или менее успокоилась, когда он слукавил, сказав, что ранение несерьёзное, мол, ему не привыкать. Поговорив с мамой, он позвонил отцу. С ним было легче говорить, хотя и он закручинился, когда узнал, что сын на госпитальной койке.

– Пап, но это же временное явление, – принялся успокаивать Семён отца.

– Не знаю, уж какое оно – временное или невременное, но недавно ты звонил – голос-то повеселее был. Может, к тебе приехать? Где находишься?

– В Донецке.

– Что, дальше не повезли?! Врагов отогнали мало-мало – можно и не гонять далеко раненых?

– Всё верно, пап.

– Матери звонил?

– Да. И ей, и Оле. Так что теперь наговоримся. А там, глядишь, и домой отпустят.

– Очень хочется увидеться с тобой, но ты не спеши с этим делом. Успеем ещё, наговоримся. Главное, чтобы рану залечить, а всё остальное приложится.

Уже после обеда, когда, кто мог, уткнулись в подушки, а у кого не хватало сил заснуть из-за болей, таких, как Прибылой, у которого после перевязки разнылась нога, и чтобы не мозолить самому себе глаза, он вышел в коридор и позвонил Маргарите, вспомнив, что сейчас должна быть дома старшая дочь.

– Ну, наконец-то о нас подумал! – укорила она, как только услышала Прибылого. – Мы с Виолкой ждём не дождёмся, а он там, понимаете, неизвестно чем занимается. Ольга сказала, что ты звонил, что опять в госпитале. Не можешь ты без них. Ладно, не обижайся, это я так ворчу. Рада, что слышу тебя. Вот Виолка трубку отнимает. На… – отдала она трубку внучке, а та сразу слезами прыснула:

– Папочка, дорогой, ну, когда же мы увидим тебя? Приезжай скорее. Не нужен тебе госпиталь, тебя бабушка вылечит. Ты знаешь, как я соскучилась по тебе. Даже не знаешь.

– Ну, хватит реветь. Ты уже большая барышня, а нюни распускаешь.

Она вздохнула:

– Мне так хочется увидеть тебя, прижаться и не отпускать.

– Скоро обязательно увидимся! Обещаю! Вот только немного подлечусь. Не могу же я больным к тебе приехать.

– Я буду ждать… Вот бабушка ещё хочет поговорить с тобой…

– Видишь, как мы любим тебя… А у меня сегодня гипс сняли. Потихоньку хожу по квартире с костыликом и вспоминаю тебя, когда ты приезжал после госпиталей.

«Сейчас бы ты меня увидела – совсем бы по-другому заговорила!» – подумал он. Вслух же сказал:

– Я рад. Теперь дело на окончательную поправку пойдёт. Главное – аккуратно ходите. И коврики с полов уберите, чтобы случайно не запнуться.

– Да, а чего же не спрошу-то? Какое у тебя ранение?

– Осколок мины словил выше колена. Ерунда. На мне всё заживает, как на дворовой собачке.

Они ещё немного поговорили и расстались до созвона. Семён вернулся, улёгся на кровать и подумал о себе, укоряя: «Слабак я всё-таки. Не хватило духа сказать всё как есть. Вилять начал, что-то придумывать, а правда всё равно когда-никогда,