Штурмовик Прибылой - Владимир Дмитриевич Пронский

общине, а не такой, чтобы поджогом барской усадьбы, риг, вынудить помещика позорно бежать. И пусть потом он вернётся и установит более жёсткие порядки, но всё равно до поры до времени будет остерегаться народа и его кровавых волнений. Нет, у него всё было не так. И взбунтовался он по-настоящему только один раз и получил то, что получил, а ведь вполне бы этого могло и не быть, если собственная горячность и вспыльчивость не затмили бы в прошлый раз разум. И винить в этом Чернопутов и войну бесполезно, надо винить себя: всегда и во всём.

Нет, Прибылой не казнил себя сейчас – казнить было бесполезно, но на будущее он хотел бы сохранить в себе предостережение в виде «народных волнений» и более не допускать их.

38

На сей раз далее Донецка Семёна Прибылого не повезли, а определили в одну из городских больниц, где был выделен отдельный корпус для размещения раненых. Больница – для него теперь место привычное. Опять приёмное отделение, только, понятное дело, под душ не отправили, а медсестра долго протирала его спиртовыми тампонами, готовя к операции. Для него теперь и операция – дело привычное. Только когда его переложили на операционный стол, Семён спросил у молодого, но усталого врача (почему-то в этот момент подумалось о врачах, что они все молодые и уставшие, а пожилые, что не выдерживают?!):

– Что с ногой делать будете?

– Что надо, то и будем, но прогноз, судя по снимку, неважный. Так что готовьтесь к любому исходу.

– Мне не привыкать.

– Да уж вижу. Когда ступню стесало?

– Два года назад под Временной. А ещё ранее под Рубежным голень прошило.

– Везучая в кавычках она. Нарочно так не подгадаешь.

– Доктор, это всё разговоры. Правда, что с ногой?

– Не очень, мягко сказать.

– Значит, ампутация?

– Попробуем что-нибудь сделать, если получится.

Более Прибылой не стал говорить. Он закрыл глаза, сдерживая слёзы, но всё-таки не сдержал, он хотел их промокнуть забинтованной рукой, но операционная медсестра сама вытерла, тихо сказала:

– Не переживай. Врач опытный, он сделает всё возможное, чтобы спасти ногу.

И после неуверенных слов врача, и после сестринского внимания Прибылой всё понял и приготовился к самому худшему. И почему-то на душе легче стало, когда подумал: «Ну, пусть будет так, если уж такая масть легла, значит, война для меня теперь закончилась, и судебное дело закроют, и мне, можно сказать, “повезло” и легко я отделался. Хоть какая-то ясность. Пусть и такая…» И эта мысль, внесла хоть какую-то ясность в голове, она сразу перестроилась на иной манер, и теперь уж его ничто не могло испугать.

– Доктор, – напомнил о себе Семён и вздохнул: – Я готов!

Он даже не заметил, как его погрузили в сон, из которого он потом долго и мучительно выходил, избавляясь от наркоза. Постепенно приходя в себя в палате, он различал ходивших мимо людей, слышал отрывки их разговоров, но тела своего пока не чувствовал, словно не принадлежал себе. Потом вспомнил о ноге… Вытянул под одеялом руку и, немного приподнявшись, обнаружил, что нога заканчивается обрубком, но боли и никаких иных ощущений не чувствовал, словно этого обрубка не существовало. И ещё он заметил, покосившись, что рядом с изголовьем стоят костыли – затертые, с рукоятками, замотанными несвежими бинтами. Он попытался оглядеться и увидел через проход мужчину с забинтованной головой, рассматривавшего его через узкие щели пожелтевших от лекарств бинтов, которого он сразу прозвал «Монголом».

– Попить не хочешь? – спросил тот.

– Нет, стошнит…

– Тогда приходи в себя.

– Деваться некуда, – как о неизбежном, отозвался Семён и почувствовал после нескольких произнесённых слов необыкновенную слабость; он откинулся на подушке, закрыл глаза, но вновь их открыл. Потому как поплыла голова и показалось, что проваливается в тёмную яму, и подумал: «Э нет, брат, так не годится. Лежи, гляди в потолок, но глаза не закрывай».

Всё-таки он закрыл их, когда почувствовал, что засыпает, и это его желание перебороло всё мысли и чувства, какими после наркоза не успел напитаться. Спал недолго, около часа или чуть больше. За это время в палате поужинали, на его тумбочке стояла тарелка с пюре и котлетой; и стакан с чаем дожидался его, но есть ему не хотелось. Захотелось в туалет, и он попытался подтянуть к себе костыли, но «Монгол» сразу предостерёг:

– Не вздумай! Не хватало, чтобы грохнулся в коридоре. Тебе как надо сходить-то?

– По-малому…

– Вот и хорошо. Сейчас пойду у нянечки утку возьму.

«Монгол» действительно принёс утку, распахнул его одеяло, поднёс её, спросил, улыбнувшись:

– Сам сможешь? На месте погремушка?

– Смогу. Вроде на месте.

– Вот и хорошо. Ещё пригодится.

– Как тебя зовут-то?

– Артёмом с утра был.

– А я – Семён.

– Кондовое имя.

– У нас в роду одни Семёны да Иваны, – вздохнул Прибылой.

– А чего вздыхаешь?

– Так я, о своём.

– Вместо того, чтобы вздыхать – поел бы. Чего с пустым животом тоску нагонять?

– Попозже, а сейчас пока попью.

Он осторожно взял с тумбочки стакан с остывшим чаем, приподняв голову, сделал глоток-другой и отвалился на подушку. Пока помаленьку пил чай, Артём отнёс утку, помыл и вернулся, поставил так, чтобы Семён мог дотянуться.

– Пусть всю ночь стоит. Так тебе спокойнее будет.

Глядя на Артёма, он подумал о нём как-то особенно. Совсем не так, как смотрел на товарищей по взводу, знакомился с ними, о чём-то разговаривал. К тем знакомствам, не сразу, конечно, он с некоторых пор начал относиться насторожённо, не хотелось спешить раскрывать душу; как потом понял, что и большинство бойцов вели себя точно так же. Потому что раскроешься, выскажешь наболевшее, порой душу наизнанку вывернешь, и вдруг – хоп – и не стало бойца, и всё, что успел наговорить ему, улетучилось вместе с ним в никуда. И переживаешь ходишь и не веришь, что всё так непредсказуемо оборвалось, и нет к этому возврата, и твои высказанные мысли и чувства навсегда улетучились. Всё это так, хотя, если вспомнить Шахрутдинова, с ним по-настоящему даже не успел поговорить, а ведь он почти земляк, из Пензенской области родом. И никогда теперь не поговоришь, и от этого ещё больше печали. С Артёмом всё будет по-другому – это по нему видно: отзывчивый, жалостливый человек, хотя будь Семён на его месте, он поступал бы так же, потому что нельзя оставлять человека в беде одного, тем более в больничной палате, где каждый друг за друга цепляется.

Он мало-помалу приходил в себя после наркоза и захотел есть. Помаленьку откусывая, съел