Штурмовик Прибылой - Владимир Дмитриевич Пронский

понимали все. К полудню у них оказалось три «двухсотых» и несколько раненых, на счастье, легко, но окровавленные бинты продолжали мелькать среди бурьяна, так как не имелось возможности эвакуировать раненых. Не говоря уж о «двухсотых». А тут ещё в какой-то момент из-за туч выглянуло солнце, и обнаглевшие вражеские дроны затерзали. По ним стреляли из бурьяна, несколько сбили, но их количество не уменьшалось, а пропали они лишь когда небо заволокло тучами. Ну, хоть в этом Божья помощь.

Наконец-то Сомов получил приказ об отходе, и они скатились от древнего кургана, который зачем-то захватили враги, так как их инициатива не давала какого-то позиционного превосходства, но в них, видимо, сыграло всегдашнее упрямство: вы захватили, мы отбили! А дальше что? Рушник с караваем и хлебом-солью нести, лапки кверху поднять? Не угадали, хлопцы!

Как только взвод скатился по ложбине в ближайшую балку, оставив до поры до времени «двухсотых» в бурьяне, не имея возможности их вынести, по кургану заработала арта и молотила минут двадцать, а ещё через полчаса прилетели два ФАБа, уполовинившие курган и выровнявшие его окрестности. Когда отправили на пробравшейся балкой «буханке» в медсанбат четверых раненых, среди которых оказался и Андрей Воеводин, Прибылой не успел с ним поговорить, лишь пожал на прощание здоровую руку, сказал: «Возвращайся» – на том и расстались. Когда «буханка» убыла, то вновь пошли на штурм, но как такового штурма не получилось. Некого было штурмовать. А тех полудохлых бандеровцев, наставлявших на них оружие и пытавшихся хоть чем-то угрожать, безжалостно отправили к их праотцам. И здесь невольно призадумаешься, как призадумался Прибылой, укрываясь плащ-палаткой под моросящим дождём, дожидаясь эвакуации бээмпэшками. Неподалёку покоились «двухсотые», которых не сразу отыскали, и ни до чего им не было дела теперь. Семён не мог смотреть в их сторону, и не потому, что боялся вида и запаха крови, к этому он давно привык, но не мог свыкнуться с простой, но пробивающей насквозь мыслью: «Война делает людей убийцами!» И горче горького сделалось на душе, когда он чуть ли не задохнулся от этой мысли, и некоторое время не мог прийти себя. Не сразу, но она отпустила, пришли другие, которые не оправдывали, нет, а всё расставляли по своим местам: «С врагами так и следует поступать. И никакой жалости к ним быть не должно!» Он это давно знал и придерживался этого правила, но всякий раз смотря на поверженного человека – своего ли, врага ли – душа затыкалась и не хватало дыхания, потому что все они, что ни говори, были одной крови. Или большинство из них. И о правильности подобных рассуждений и восприятия действительности можно говорить бесконечно, и ни на что это не повлияет, никого не образумит до тех пор, пока не накопится критическая масса усталости и понимания противной стороной о бесполезности сопротивления.

Их поредевший взвод вывезли в пункт временной дислокации на одной БМП. Кто-то забрался внутрь, но большинство на броне, приторочив, как баулы, «двухсотых». Ехали, приглядываясь к низкому небу, но дронов не было, но дроноводы и не отваживались бы нападать на два десятка ощетинившихся стволов, хозяевам которых необязательно было экономить БК. Поэтому бойцы и не особенно опасались. А ещё и потому, что ехали по своей земле, недавно отвоёванной.

Когда добрались, стемнело. В пункте временной дислокации – в обжитом и тёплом блиндаже – развесив верхнюю одежду на верёвках, едва поужинав, залегли вповалку на дощатых полах, и не было в этот момент силы, какая могла бы разбудить их.

Укладываясь спать, они знали, что утром перед ними будет поставлена новая задача, но это будет только завтра.

37

Заканчивалась вторая половина ноября, они почти месяц провели в постоянных боях, но им не видно было конца и края, хотя с каждым днём они становились менее яростными, враг на глазах сникал, и при штурмах, выдержав несколько первых атак, откатывался, иногда совсем неожиданно, ночью. И всё равно невозможно было предугадать, что с тобой будет завтра, не говоря уж о ближайшей перспективе. Да что там – завтра, через час или минуту – неведомо. И не имелось такой силы, такого предсказателя, который бы смог твою дальнейшую жизнь разложить по полочкам.

К этому времени их вновь поредевший взвод вывели для нового пополнения и, позволив отдохнуть день, вновь выдвинули на передовую. Бои шли на подступах к крупному городу, в лобовую старались не идти, а пока отколупывали дом за домом в предместьях с частным сектором, стараясь охватить сам город в полукольцо, что в последние месяцы стало на фронте показательной тактикой. Противнику как бы намекали, даже подсказывали, указывая пути отступления, потому что чем дальше он был от Донецка, тем меньше у него оставалось подготовленных позиций, за какие ещё можно было хоть как-то зацепиться. Но это всё в теории, и в штабах ломали головы и разрабатывали общее видение и масштаб наступления, которое складывалось из десятков и сотен мелких наступлений и стычек, и в каждой были свои победители и проигравшие, и только сумма тех или иных слагаемых позволяла надеяться на успех. О неуспехе, поражении, никто не думал, а если в чьих-то головах возникала такая мысль, тот всячески гнал её, не выставляя на всеобщее обозрение, не позволяя себе «праздновать труса». Ибо долго воюющий боец уже не принадлежит сам себе, чувство опасности в нём притупляется, а инстинкт самосохранения ослабевает, зато воля закаляется.

Их вновь вывезли на передовую, перед этим поставив задачу: не заходя в высотную застройку города, зачистить и обезвредить частные строения на юго-востоке, чтобы в дальнейшем их не оставлять в тылу. Был бы с ними Андрей Воеводин, он не удержался бы и вставил словечко о рациональности посылки подразделения «Шторм» на зачистку хат, подворий и прочих погребов. Мол, для этого имеются иные части, рангом пониже. Он наверняка не стал бы уточнять, какие именно можно было задействовать подразделения, но теперь его с ними не было, и возвышать голос никто не стал.

Прибылой тоже не любил эти мотания от одного подворья к другому, как в предыдущих зачистках, когда в тебя могут шмальнуть из-за любого угла, любого курятника. Да и размах в таком наступлении не тот, и именно в таких наступлениях происходили самые нелепые ранения, а иногда и смерти. Но приказ есть приказ, надо исполнять. В пару Прибылому Сомов поставил Карима Шахрутдинова, из подследственных. Семёну, это, конечно, без разницы – у них все одинаковые. Карим чернобров, румян, тёмные глаза молодо блестят, был бы Семён