Ловец шпионов. О советских агентах в британских спецслужбах - Пол Гринграсс

находился в некотором упадке. Из сада за домом был виден конец взлетно-посадочной полосы, протянувшейся через колышущиеся поля ячменя. Сцена казалась такой идеальной, такой идиллической, что трудно было что-то заподозрить. Но это было то, что всегда поражало меня в шпионаже: он всегда разыгрывался в таких обычных английских сценах.

Джон Сторер отправился обыскивать хозяйственные постройки в поисках признаков подпольных радиосистем, в то время как я снял защелку и вошел в дом. В доме был невероятный беспорядок. По всем коридорам и переходам вдоль стен выстроились кучи хлама. Книги были сложены горками в комнатах нижнего этажа. Сначала я подумал, что, возможно, они переезжают, пока не заметил толстый слой пыли поверх всего. В кабинете за комнатой стояли бок о бок два письменных стола. Тот, что слева, представлял собой огромный стол с откидной крышкой, забитый так, что его невозможно было закрыть. То, что справа, было маленьким бюро. Я открыл крышку, и оно оказалось совершенно пустым. Я выдвинул ящики. Они тоже были пусты, без следа пыли. Очевидно, что все это было недавно опустошено. Я немного посидел в полированном виндзорском кресле, уставившись на два стола, пытаясь понять, почему один такой полный, а другой такой пустой. Было ли содержимое одного из них перенесено в другой? Или один из них был опустошен, и если да, то почему? Было ли это подозрительно или это было только то, чем казалось, — пустой стол в доме, заваленном хламом?

Я начал с бумаг на другом столе, но в основном это были дела фермы. Джон Сторер ничего не нашел снаружи, и мы ушли. На тщательный обыск места потребовалось бы двадцать человек в неделю. В конце концов, Чарльз Элвелл отправился к Соколову Гранту и задал несколько вопросов его соседям. Он вернулся довольный, заявив, что с ним все в порядке. Он был популярен в округе, а его жена была дочерью местного сквайра. Мы предположили, что Голицын видел имя Соколова Гранта в списке наблюдения КГБ, отмеченного как человек, к которому они намеревались приблизиться, но на самом деле так и не приблизились.

Вскоре после этого Соколов Грант и его жена покинули этот район. Вероятно, информация о наших расследованиях просочилась в деревню, и он, по-видимому, хотел начать все сначала. Но при всей своей кажущейся бессмысленности история Соколова Гранта всегда имела для меня символическое значение: обычный человек, внезапно попавший под подозрение и так же внезапно снова оправданный, его жизнь полностью изменилась из-за того, что человек, которого он никогда не встречал, сказал что-то в затемненной комнате на другом конце света. Тихий сельский мир Саффолка сталкивается с тайным миром предательства, где не существует такого понятия, как совпадения, и где подозрение может вспыхнуть при виде пустого стола.

Наиболее засекреченными из всех досье Голицына были те, которые предполагали проникновение в МИ-5. Впервые я узнал о них от Артура вскоре после его возвращения из Вашингтона. Голицын сказал, что видел специальный сейф в штаб-квартире КГБ, где хранились документы британской разведки. Он видел указатель к документам, хранящимся в сейфе, и был уверен, что там были самые свежие материалы из МИ-5. Он также утверждал, что КГБ получил от британской разведки документ, который они назвали «Техника». В нем подробно описывалось техническое оборудование для британской разведки. Он не смог внимательно изучить его, поскольку его вызвали только для того, чтобы посмотреть, сможет ли он перевести небольшой отрывок из него. Но, очевидно, это был важный документ, поскольку получение перевода требовало большой срочности. Он сказал, что в лондонском посольстве другие меры безопасности. Не было никакого специального сотрудника службы безопасности (известного как офицер «СК» [советские колоны]). Голицын предположил, что в нем не было необходимости, потому что проникновение МИ-5 было настолько полным. Потом было дело Крэбба. Он сказал, что КГБ получил предварительное предупреждение о миссии Крэбба против крейсера «Орджоникидзе».

В августе 1962 года, когда МИ-5 была занята перевариванием массы материалов о Голицыне, у нас произошел крупный прорыв с тремя оригинальными досье о Филби. Виктор Ротшильд познакомился с Флорой Соломон, русской эмигранткой-сионисткой, на вечеринке в доме Вейцманов в Израиле. Она сказала ему, что была очень возмущена статьями Филби в OBSERVER, которые были антиизраильскими. Затем она призналась, что знала, что Филби был секретным агентом с 1930-х годов. С большим трудом Виктору удалось убедить ее встретиться с Артуром Мартином в Лондоне, чтобы рассказать ему свою историю. Меня попросили использовать микрофон в квартире Виктора, где должно было проходить интервью. Я решил установить временную звукозапись, что заставило Виктора нервничать.

— Я не доверяю вам, ублюдки, снимать SF[38]! — сказал он мне и заставил пообещать лично контролировать установку и демонтаж. Виктор всегда был убежден, что МИ-5 тайно прослушивала его, чтобы выяснить подробности его интимных связей с израильтянами, и его скрытность вызывала много добродушного веселья в офисе. Но я дал Виктору слово и встретился с техниками Генерального почтового отделения во второй половине дня перед собеседованием, тщательно проверяя, как они модифицировали телефонную трубку. Позже, когда собеседование было закончено, я торжественно наблюдал, как они снова демонтировали оборудование для прослушивания.

Я прослушал интервью в Леконфилд-хаусе на седьмом этаже. Флора Соломон была странной, довольно ненадежной женщиной, которая никогда не говорила правды о своих отношениях с такими людьми, как Филби, в 1930-х годах, хотя она явно имела на него зуб. С большим убеждением она рассказала Артуру свою версию. Она сказала, что очень хорошо знала Филби до войны. Он ей нравился, и когда он работал в Испании журналистом в «ТАЙМС», он пригласил ее на ланч во время одной из своих поездок в Лондон. Во время ужина он сказал ей, что выполняет очень опасную работу во имя мира — ему нужна помощь. Поможет ли она ему в выполнении задания? Он работал на Коминтерн и русских. Было бы здорово, если бы она присоединилась к делу. Она отказалась присоединиться к делу, но сказала ему, что он всегда может прийти к ней, если будет в отчаянии.

Артур воздержался от расспросов. Это была ее история, и для нас мало имело значения, играла ли она в действительности, как мы подозревали, нечто большее, чем пассивную роль, которую она описывала в 1930-е годы. Время от времени она становилась взволнованной.

— Я никогда не дам публичных показаний, — сказала она своим скрипучим голосом. — Слишком велик риск. Вы видите, что случилось с Томасом с тех пор, как я поговорила с Виктором, — сказала она, имея в виду тот факт, что один из друзей