Голубь Святой Софии - Виктор Григорьевич Смирнов

– Не понимаю, что вы в ней находите, – фыркнула возглавлявшая делегацию академик Анна Михайловна Панкратова. – Нос длинный, шея как у жирафы.

– Недостатки становятся достоинствами, если их умело подчеркнуть, – философски возразил кто-то из мужчин.

– Ладно, хватит глазеть на голых баб, уважаемые коллеги! – сурово молвила Панкратова. – Есть дела посерьезней. Организаторы конгресса устроили нам очередную пакость, сократив количество наших докладов. Давайте решать, кого оставим в повестке, остальные сдадут свои тексты в секретариат.

Повисло тягостное молчание, а потом заговорили все разом. Выступление на самом престижном Международном конгрессе – это ли не мечта для любого историка! Спорили долго и ожесточенно, однако доклад Арциховского был утвержден без возражений.

2.

Большой зал Палаццо деи Конгресси едва вместил две тысячи делегатов. Лучшие историки Европы представили свои сообщения, но и на этом фоне доклад Арциховского привлек всеобщее внимание. Открытия советских археологов ломали привычные представления западных историков о Богом забытой стране с темным, раболепным населением, какой им привычно рисовалась старая Россия.

Оказалось, что в то время, когда даже иные европейские монархи вместо подписи на документах ставили крест, в Новгороде обыкновенные горожане, мужчины и женщины, вели оживленную переписку друг с другом, используя березовую кору вместо дорогой бумаги, а сам Господин Великий Новгород с его демократичным устройством, международными торговыми связями и развитой культурой вставал в один ряд с итальянскими городами-республиками.

В перерыве Арциховского обступили ученые из разных стран, поздравляли с блестящим докладом, задавали вопросы, предлагали сотрудничество.

– Здравствуйте, Артемий Владимирович! – вдруг произнес кто-то по-русски. – Вы меня не узнаете?

3.

Василия Пономарева Арциховский узнал сразу, хотя тот порядочно постарел. Некоторое время он молча смотрел на своего бывшего сотрудника, а потом резко отвернулся, словно не заметив его протянутой руки. Кровь отхлынула от лица Пономарева, и он быстро отошел в сторону.

…Но в последний день конгресса Пономарев снова подошел к Арциховскому, сидевшему в буфете за чашкой кофе.

– Артемий Владимирович! – умоляюще сказал он. – Я понимаю, что у вас могут быть неприятности из-за общения со мной, и все же выслушайте! Можете считать меня коллаборантом, но на моих руках нет крови, и я никого не предавал…

– Ты, Василий, Родину предал, когда к немцам в бургомистры нанялся! – непримиримо отвечал Арциховский.

– Бургомистром я был только полтора месяца, а все три года оккупации я занимался спасением новгородских древностей! – запальчиво возразил Пономарев. – И не отпущения грехов я пришел у вас просить. За мной долг перед Россией, перед Новгородом, и я этот долг хочу вернуть.

С этими словами Пономарев без приглашения сел на свободный стул, открыл свой пухлый портфель и вытащил тетрадь в черном клеенчатом переплете.

– Здесь сведения о новгородских иконах, которые я отобрал для эвакуации в Германию. Всего шестьсот икон, есть подлинные шедевры, такие как Петр и Павел одиннадцатого века. На тыльной стороне досок указаны эти шифры, по которым можно установить их принадлежность. Сейчас они находятся в баварском замке Колемберг близ Ансбаха. Часть новгородских раритетов – старинные книги, музейные экспонаты, археологические коллекции спрятаны в заброшенной шахте в Альпах. Это в американской оккупационной зоне, но похищенное нацистами можно вернуть по закону о реституции. Я тоже готов участвовать в поисках и выступить свидетелем.

А это мой дневник, – продолжал Пономарев, извлекая из портфеля еще одну тетрадь. – Здесь вся маркировка утрат новгородских памятников. Я каждый день записывал, в какую церковь попал снаряд, где и когда сгорела икона, что выкрали немцы и испанцы. Передайте дневник директору новгородского музея, это ему точно пригодится для работы. Кстати, кто там сейчас директор?

– Тамара Матвеевна Константинова.

– Да неужто?! – воскликнул Пономарев. – Впрочем, я так и думал, что когда-нибудь Тамара станет директором музея. У нее сильный, пробивной характер! Передавайте ей от меня привет.

Некоторое время Пономарев молчал, улыбаясь каким-то своим воспоминаниям, а потом вдруг признался:

– А ведь я до войны предлагал Томе руку и сердце! Увы, отвергла. Вот если бы она тогда согласилась, то вся моя жизнь могла сложиться по-другому.

– И как же она у тебя сложилась? – спросил Арциховский.

– В общем, неплохо, – пожал плечами Пономарев. – Живу в Марбурге, преподаю историю в местном университете. Доходы небольшие, но на скромную жизнь хватает. Немецкое гражданство принимать не стал, хотя возможность была. В паспорте у меня так и записано: «Ein Mann ohne Heimat» – человек без родины. Семьи нет.

– А почему ты не женился?

– Жениться на немке? Оборони Создатель! – комично ужаснулся Пономарев. – Да и не пойдет немка за русского, тем более за такого помешанного, как я.

Арциховский долго молчал, а потом решительно произнес:

– Позволь дать совет, Василий! Если на тебе действительно нет крови, возвращайся на родину! Времена изменились, и если нам с твоей помощью удастся вернуть похищенное фашистами, тебе это зачтется.

– Что-то я не очень верю в советское правосудие, – криво усмехнулся Пономарев. – А в лагере я уже был, и мне там не понравилось. Да и кто меня ждет в России?

Оба надолго замолчали.

– А знаете, Артемий Владимирович, какое у меня самое любимое место в Новгороде? – вдруг спросил Пономарев. – Не детинец, не Ярославово дворище и даже не Юрьево, а старое Рождественское кладбище! Помните, у Пушкина:

Два чувства равно близки нам,

В них обретает сердце пищу:

Любовь к родному пепелищу,

Любовь к отеческим гробам…

Я туда часто ходил слушать птиц, – мечтательно улыбнулся Пономарев. – Они там поют по-особенному, будто отпевают усопших. И храм там удивительный, весь какой-то кривой, словно руками вылепленный, но такой красивый! А кругом хаос могил, погнутые ограды, трогательные надписи на могильных плитах. Сижу, бывало, на скамеечке и думаю: вот бы и мне тут лечь!

Они попрощались, договорившись о дальнейших действиях по возвращению новгородских сокровищ. Надев тирольскую шляпу с пером, нелепо сидевшую на его облысевшей голове, и сильно сутулясь, Пономарев вышел из Палаццо деи Конгресси. Арциховский проводил его взглядом, понимая, что больше они никогда не увидятся…

На углу Пономарева ждал его единственный друг – старенький «фольксваген». Пока прогревался мотор, Пономарев включил радио. Сквозь музыку и разноязыкий говор вдруг пробилась русская речь. Это был «Голос Америки» с ведущим Александром Барминым, бывшим советским разведчиком, ставшим «невозвращенцем».

Голос второго собеседника, которого ведущий назвал профессором Вашингтонского университета Борисом Филипповым, показался Пономареву странно знакомым. Он прислушался. Разговор шел о русской поэзии серебряного века, и собеседник вдохновенно рассказывал о Николае Гумилеве.

«Так это же Филистинский!» – внутренне ахнул Пономарев.

Но вот тема разговора поменялась, и тонкий лирик вдруг превратился в яростного пропагандиста: стращал