Голубь Святой Софии - Виктор Григорьевич Смирнов

и предоставила «открытый лист» на проведение раскопок. Новгородские власти теперь выражали готовность оказывать археологам всяческое содействие. Проблему рабочей силы тоже удалось решить за счет студентов-практикантов и найма местных жителей.

Теперь предстояло выбрать самое перспективное место для нового раскопа. После длительных раздумий и бурных прений выбор пал на Неревский конец. Этот городской квартал с севера на юг перерезала одна из крупнейших улиц великого Новгорода – Великая, а с востока на запад ее пересекали две средневековые улицы – Холопья и Козьмодемьянская, на которых проживали торговцы и ремесленники. Здесь же, согласно летописям, располагались жилища богатой неревской знати. При прокладке канализационных и водопроводных магистралей в этом квартале обнаружились шесть ярусов прекрасно сохранившихся настилов древней мостовой, что также было хорошим признаком.

Задачу для экспедиции Арциховский сформулировал предельно просто: исследование типичного для средневекового Новгорода жилого района. Размечая колышками контуры будущего раскопа, ни он сам, ни его сотрудники не могли и представить, что с этим местом будут связаны двенадцать лет их жизни и работы, что этот небольшой (размером 18×18 метров) участок впоследствии займет целый городской квартал, а те великие открытия, которые подарит миру заросший бузиной и лопухами, истыканный ржавой арматурой пустырь, не грезились им даже в самых смелых мечтах.

Команда на Неревском раскопе подобралась дружная. Арциховский полностью доверял своим помощникам и почти не вмешивался в их зоны ответственности, оставив за собой только общее руководство экспедицией. Начальниками смежных раскопов он назначил спокойную, рассудительную Гайду Авдусину и живого, энергичного Валентина Янина. За реставрацию и сохранность находок отвечал вдумчивый и изобретательный Алексей Кирьянов.

Всю административную, производственную и финансово-хозяйственную часть взял на себя невозмутимый Борис Колчин, соединивший в себе глубокие исторические познания и практическую инженерную хватку. Его соломенная шляпа мелькала то тут, то там, он всюду успевал, умело разруливал сложные ситуации, легко находил общий язык с учеными и рабочими.

С первых же дней Колчин постарался сломать кустарный характер раскопок, широко применяя технические усовершенствования. Пригодился его лагерный опыт работы на воркутинских шахтах. Отработанную землю отвозили на вагонетках и ленточных транспортерах, для откачки грунтовых вод использовали насос-«лягушку». Радостным событием стало появление нивелиров, облегчивших всевозможные замеры. Чтобы избежать падений и травм были сделаны надежные трапы и ограждения.

2.

С каждым днем раскоп уходил вглубь, открывая все новые подземные «этажи». Обнажались многоярусные настилы мостовых, срубы жилищ и хозяйственных построек, амбаров, кладовых, мастерских, бань. Находки сыпались как из рога изобилия, одна другой краше! Были тут железные серпы и лопаты, плотницкий и слесарный инструмент: сверла, стамески, скобели, гвоздодеры, напильники, топоры с искусно наваренными лезвиями. Разложи их в витрине современного хозмага, не сразу и отличишь от современных! А находки все прибывали: нательные крестики, лошадиная сбруя, бубенчики, фибулы, браслеты, амулеты, перстни, шахматные фигурки, детские игрушки, коньки, тряпичные мячики.

Главной мечтой Артемия Владимировича оставались берестяные грамоты, но хотя береста попадалась довольно часто, будь то рыбацкие поплавки, ремесленные поделки или строительный мусор, никаких следов письма обнаружить не удалось.

Помощники Арциховского только пожимали плечами. Простая логика подсказывала: почвенная влага должна была давно и безвозвратно размыть чернила, которыми были написаны древние письмена. Отсюда следовал вывод: найти бересту, сохранившую свой текст, можно только в условиях ее полной изоляции от влаги. Значит, нужно в самом раскопе искать каких-то невероятных почвенных ситуаций, подобно тому, как были найдены все древние чернильные тексты – от египетских папирусов, сохранившихся в гробницах, до рукописей Мертвого моря, два тысячелетия пролежавшие в пещерах. Увы, ничего подобного в новгородском слое не встречалось. Оставалось разве что надеяться на чудо.

И однажды чудо случилось!

3.

День 26 июля 1951 года выдался жарким. На дне Неревского раскопа копошились студенты и наемные рабочие и среди них тридцатилетняя женщина с круглым, улыбчивым русским лицом и заметным животиком. Работница мебельного комбината Нина Акулова, находясь в отпуске по беременности, решила подзаработать на раскопках на коляску для будущего дитяти.

Яркое солнце освещало обнажившуюся мостовую древней Холопьей улицы. Заметив застрявший в щели между почерневших плах берестяной свиток, Нина вытащила его и бросила в кучу отходов, но потом вспомнила, что руководитель экспедиции, огромный симпатичный дядечка с бородкой, наказывал внимательно рассматривать всю попадающуюся бересту.

Подобрав свиток, Акулова развернула его и вдруг увидела проступавшие сквозь слой грязи буквы. Свою находку она тут же показала начальнице раскопа Гайде Андреевне Авдусиной, а та, изменившись в лице, кинулась к руководителю экспедиции Арциховскому. Зная, что в состоянии крайнего возбуждения Артемий Владимирович может повредить находку, Авдусина в руки ему бересту не дала, показав с безопасного расстояния.

Дальше разыгралась гоголевская немая сцена, которую опишет впоследствии свидетель тех событий Валентин Лаврентьевич Янин в своей замечательной книге «Я послал тебе бересту»:

«Воздев к небу указательный перст и задыхаясь от волнения, Арциховский с минуту не мог ничего выговорить, издавая лишь нечленораздельные звуки, а потом выкрикнул не своим голосом: „Премия 100 рублей!“ И, отдышавшись, добавил: „Я ждал этой находки двадцать лет!“»

«Тут такое началось, будто человек родился!» – вспоминала потом Нина Акулова. Сама она радовалась вдвойне. Премия была равна ее месячной зарплате, и этих денег хватало на полную экипировку для новорожденного.

Когда схлынула первая буря восторгов, грамота была передана в умные руки Алексея Кирьянова. Он промыл ее теплой водой с содой, осторожно развернул и зажал между двумя стеклами. Текст был сильно фрагментирован, но общий смысл уловим: перечень платежей с десятка сел, причитавшихся некоему Фоме.

Сразу стала понятной причина сохранности текста. Его не писали чернилами, а выдавливали на поверхности бересты с помощью острого стерженька! Со временем было обнаружено много таких инструментов – костяных, металлических и даже деревянных стержней с острием на одном конце, с лопаточкой на другом и с отверстием для подвешивания к поясу. Не зная об их истинном предназначении, археологи называли эти стерженьки булавками, инструментами для обработки кожи и даже ложечками для причастия. Многочисленность находок этих древних «авторучек», названных «писалами», дала ответ еще на один вопрос, давно волновавший ученых. Грамотность в Новгороде не была уделом духовного сословия, она была массовой!

Так совершилась одна из величайших археологических сенсаций двадцатого века, которая произвела настоящий переворот в отечественной археологии. Средневековый Новгород вдруг заговорил после многовекового молчания. Да как! Бояре и монахи, купцы и ремесленники, мужчины и женщины, старики и дети стали делиться с далекими потомками своими заботами и хлопотами, радостями и болями, обидами и надеждами.

С того великого дня археологи обнаружат берестяные грамоты в Смоленске, Старой Руссе, Пскове, Витебске, Твери и Москве, но главным поставщиком берестяных писем из прошлого