Ловец шпионов. О советских агентах в британских спецслужбах - Пол Гринграсс

передано Саймондсу, я вернулся в Управление науки, где мне сообщили, что Уиллис внес изменения в процедуры. Он чувствовал, что Директорату больше не нужно вмешиваться в дела GCHQ, и хотел, чтобы я прекратил все контакты с организацией. Я был взбешен, я знал, что если МИ-5 не будет охотиться за объектами и сотрудничать с GCHQ, то вскоре ситуация вернется к тому отчаянному состоянию, которое существовало до 1955 года. Немногие офицеры в МИ-5 имели какое-либо реальное представление о том, что может для них сделать GCHQ, и в равной степени мало кто из сотрудников GCHQ удосужился подумать, что они могут сделать друг для друга, работа, которая, как я чувствовал, была жизненно важна для продолжения работы Директората. Но Уиллиса нельзя было сместить. Он хотел, чтобы я покинул Контрклан и присоединился к бюрократам. Это стало последней каплей. Я пошел к Холлису и сказал ему, что больше не могу продолжать работать в Директорате. Я сказал ему, что хочу присоединиться к ветке D, если это возможно, или же вернуться в ветку A. Дело Митчелла дало мне вкус к исследованиям, и я знал, что должность главы D3 все еще вакантна. К моему удивлению, Холлис немедленно предложил мне перевод в D3. Была лишь небольшая оговорка. Он хотел, чтобы я вернулся в Директорат, дабы закончить последний специальный проект для Уиллиса, прежде чем занять свой новый пост в январе 1964 года.

Специальный проект Уиллиса оказался одной из самых важных и противоречивых работ, которые я когда-либо выполнял для МИ-5. Он хотел, чтобы я провел всесторонний обзор, насколько мне известно, единственный, который когда-либо проводился внутри британской разведки, каждого клочка разведданных, предоставленных еще одним перебежчиком, появившимся на Западе в начале 1960-х годов, — Олегом Пеньковским.

В то время Пеньковский был жемчужиной в короне МИ-6. Он был старшим офицером ГРУ, который шпионил для МИ-6 и ЦРУ в 1961 и 1962 годах, предоставляя огромное количество разведданных о советских военных возможностях и намерениях. Это приветствовалось по обе стороны Атлантики как самое успешное проникновение советской разведки со времен Второй мировой войны. Пеньковский предупредил Запад о присутствии советских ракет на Кубе, и его информация о советском ядерном арсенале сформировала американский подход к последующему кубинскому ракетному кризису. Он также предоставил доказательства для идентификации российских ракет на Кубе. Но в конце 1962 года Пеньковский и британский бизнесмен Гревилл Уинн, который был его помощником в МИ-6, оба были арестованы КГБ и преданы суду. Уинну дали длительный тюремный срок (хотя в конечном итоге его обменяли на Гордона Лонсдейла и Крогеров), а Пеньковского, по-видимому, застрелили.

Я был вовлечен в дело Пеньковского в то время, когда оно велось. Пеньковский несколько раз посещал Лондон в качестве члена советской торговой делегации и провел серию тайных бесед с офицерами МИ-6 и ЦРУ в отеле Mount Royal. В то время Хью Уинтерборн отсутствовал в течение длительного периода по состоянию здоровья, а я исполнял обязанности А2, и МИ-6 попросила меня обеспечить техническое освещение лондонских операций Пеньковского. Я организовал непрерывное наблюдение за ним со стороны наблюдателей и установил сложную систему микрофонирования, необходимую для улавливания каждой капли разведданных, которые он выдавал во время напряженных ночных сессий с его диспетчерами.

Дело Пеньковского шло вразрез со всем, что утверждалось о проникновении МИ-5. Мы с Артуром часто обсуждали это во время дела Митчелла. Если имело место проникновение на высоком уровне, то Пеньковский должен был быть подставным лицом, потому что новости о нем были известны горстке высокопоставленных подозреваемых, включая Митчелла, на относительно ранней стадии. Когда я организовывал операцию в Маунт-Ройял, Холлис спросил меня имя агента, с которым встречалась МИ-6, и я назвал его ему. Камминг тоже просил, но поскольку его не было в списке идеологической обработки МИ-6, я отказался дать ему это. Это вызвало яростный скандал, и Камминг обвинил меня в том, что я стал слишком большим для своих ботинок. Казалось, его возмущал тот факт, что я не считал себя у него в долгу за ту роль, которую он сыграл, наняв меня на Службу.

Пеньковский, казалось, вписывался в самое далеко идущее из утверждений, выдвинутых Голицыным. Голицын сказал, что в декабре 1958 года Хрущев передал главу КГБ генерала Серова руководить ГРУ. Его заменой в КГБ был Александр Шелепин. Шелепин был гораздо более тонким, гибким человеком, чем Серов, который был приспешником Берии старого образца, человеком «с иголочки». Проблема, поставленная перед Шелепиным, заключалась в том, что Хрущев и Политбюро пришли к выводу, что тотальной войны с Западом не будет. Хрущев хотел знать, как Россия могла бы победить, не делая этого. Шелепину потребовалось шесть месяцев, чтобы изучить проблему. Затем он созвал в Москве большую конференцию с участием всех старших офицеров КГБ по всему миру и обсудил способы модернизации методов КГБ. Шелепин, по словам Голицына, хвастался, что в распоряжении КГБ было так много источников на Западе, что он выступал за возвращение к методам ОГПУ и «Треста» как средства маскировки реальной природы советских стратегических намерений.

В результате конференции Шелепина был сформирован отдел D Первого главного управления КГБ (ответственный за все зарубежные операции) — новый отдел, которому было поручено планировать мероприятия по обману или дезинформации в стратегическом масштабе. Отдел D был передан под контроль Агаянца, старого, очень уважаемого офицера КГБ. По словам Голицына, в 1959 году он обратился к другу, который работал в этом новом отделе, чтобы узнать, может ли он получить там работу. Друг признался ему, что департамент D планировал крупную операцию по дезинформации с использованием ГРУ, но что она не могла быть осуществлена в течение некоторого времени, потому что в ГРУ проникло ЦРУ, и это должно быть устранено в первую очередь. Этим проникновением почти наверняка занимался полковник Попов, высокопоставленный сотрудник ГРУ, который шпионил в пользу ЦРУ до того, как был схвачен, подвергнут пыткам и расстрелян в 1959 году.

На самом деле Голицын так и не вернулся, поскольку к тому времени он планировал свое дезертирство, поэтому он так и не узнал больше никаких подробностей о запланированном плане дезинформации, кроме того факта, что это было в основном техническое упражнение, и в нем были задействованы все ресурсы, доступные Первому главному управлению. Когда Голицын добрался до Запада, он начал размышлять о том, что китайско-советский раскол был планом Департамента D и что это была уловка, призванная ввести Запад в заблуждение. Некоторые поклонники Голицына, такие как Артур, верили (и продолжают верить) в этот анализ, но хотя в тот ранний период