Ловец шпионов. О советских агентах в британских спецслужбах - Пол Гринграсс

Виктор. Она понимала уязвимую сторону его характера и разделяла с ним любовь к искусству. В 1930-х годах она вращалась в том же кругу одаренных интеллектуалов левого толка, которые учились в Кембридже, устраивали вечеринки в Лондоне и отдыхали на Кап Ферра, когда мир погрузился во Вторую мировую войну.

Когда началась война, Тесс Майер, какой она была тогда, присоединилась к МИ-5, где она служила с большой храбростью и отличием вместе со своим будущим мужем. В этот период она тоже снимала комнаты в доме № 5 по Бентинк-стрит вместе с Блантом и Берджессом. Другой соседкой Тесс по комнате была Пэт Родон-Смит, позже леди Луэллен-Дэвис. Тесс была хорошо осведомлена о сомнениях МИ-5 по поводу Бланта после дезертирства Берджесса/Маклина, но она защищала его до конца. И она, и ее муж Виктор знали, каково это — быть невиновным, но попасть под подозрение из-за того, что были дружны с Гаем Берджессом. Для нее Блант был уязвимым и удивительно одаренным человеком, жестоко подвергшимся вечному бремени подозрений со стороны провидения и предательству Гая Берджесса.

— Энтони часто возвращался на Бентинк-стрит напряженным, иногда таким напряженным, что мне приходилось помогать ему лечь в постель, — обычно говорила она. — Я бы знала, если бы он был шпионом…

Виктор понял, что нам нужно будет допросить Тесс теперь, когда Блант признался, но он боялся сказать ей правду.

— Вот почему я пригласил тебя в кабинет Роджера, — тихо сказал он. — Я думаю, было бы лучше, если бы новости пришли от тебя.

Я знал, что ему нужно было уехать из Леконфилд-хауса и собраться с мыслями в одиночестве.

— Конечно, — сказал я так мягко, как только мог, предлагая взять с собой также Эвелин Макбарнет, поскольку Тесс знала ее.

Несколько дней спустя мы с Эвелин поехали на такси в Сент-Джеймс-Плейс. Нас провели в кабинет Виктора, светлую научную комнату с видом на Грин-парк, отмеченную его выдающимся характером — картины, научные диаграммы, музыкальные инструменты, книги, древние и современные, а на стене огромная логарифмическая линейка собственного дизайна. Там также было пианино, на котором Виктор играл джаз с большим мастерством и изяществом. Виктору было не по себе, и я мог сказать, что Тесс почувствовала, что что-то не так. Через несколько минут Виктор сказал, что у меня есть для нее кое-какие новости, затем выскользнул из комнаты.

— Что-нибудь не так, Питер? — нервно спросила она.

— Это Энтони, — сказал я ей, — он, наконец, признался.

— Вы же не хотите сказать, что он был шпионом?

— Да, это так, Тесс.

На секунду она поднесла руку ко рту, словно от боли; затем она мягко опустила ее на колени. Я рассказал ей историю, насколько мог: о том, как он признался, что был завербован в 1937 году, через год или два после Филби, Берджесса и Маклина, и как он дал длинный и подробный отчет о своей шпионской деятельности на протяжении всей войны. Тесс не плакала; она просто ужасно побледнела и сидела, сгорбившись и застыв, ее глаза смотрели на меня, пока она слушала. Как и Виктор, она была человеком, для которого верность в дружбе имела первостепенное значение; то, что ее предали, потрясло ее, как и его, до глубины души.

— Все эти годы, — прошептала она, — и я никогда ничего не подозревала.

Я впервые начал понимать интенсивность чувств, которые были выкованы в горниле тех странных, давних лет в Кембридже в 1930-х годах.

Откровенное признание сильно повлияло на поведение Артура. После многих лет тяжелого труда здесь, наконец, появилось доказательство того, что он был прав с самого начала. С самого начала он подозревал Бланта, хотя многие люди в офисе, такие как Дик Уайт, который был близким другом Бланта во время войны, изначально сомневались, что это возможно. Артур стал еще более целеустремленным, с ним стало еще труднее управляться. У него был вид человека, почуявшего запах красного мяса, хищная манера собирать свой древний скальп.

Признание резко обострило отношение к проникновению. Немыслимое, что внутри МИ-5 может быть шпион, внезапно стало намного более реальным. Артур был убежден, что если бы только мы смогли сохранить набранный темп, новая команда отделения D смогла бы добраться до сердца заговора 1930-х годов. Он чувствовал, что пока дела идут своим чередом, а перебежчики и признания поступают обильно и быстро, он все еще может разрешить величайшую загадку из всех — личность крота в МИ-5 на сегодняшний день. Но поскольку Артур настаивал на скорости, срочности и действии, он столкнулся с новым директором филиала D Каммингом, который предпочитал медленный и осторожный подход.

Отношения между двумя мужчинами ухудшились тревожным образом в начале 1964 года. Артур испытывал мало уважения к Каммингу: он чувствовал, что его подход устарел. Артур был в значительной степени ответствен за восстановление советской контрразведки с 1959 года, и из-за его репутации его влияние распространилось далеко за пределы D1. Он был амбициозным человеком, и это понятно, но ему не хватало такта. Он чувствовал, что ему следовало быть директором филиала D, а не Каммингом, и не делал секрета из того факта, что он ожидал этой работы в самое ближайшее время. Для него Камминг неправильно справлялся со всей проблемой проникновения. Камминг был глубоко возмущен отношением Артура, которое редко скрывалось, а также посягательствами на его авторитет. Кроме того, ему было горько из-за того, что его не допустили к расследованию дела Митчелла, и он подозревал, что Артур питает тайные подозрения относительно Холлиса. Выяснение отношений явно было лишь вопросом времени.

Это произошло вскоре после того, как Блант признался. В мае 1964 года я посетил Вашингтон, чтобы попытаться убедить ЦРУ помочь нашей зарождающейся программе анализа передвижений. Хэл Дойн Дитмасс, который руководил анализом перемещений, и я хотели, чтобы ЦРУ предоставило компьютерную поддержку для обработки массы материала, который производила программа (7 миллионов перемещений в год), и моя просьба к ЦРУ получила одобрение Холлиса. Энглтон полностью поддержал меня, и Хелмс согласился прислать не просто одного или двух техников, а команду из двадцати человек и гарантировать все компьютерное время в ЦРУ, которое требовалось для программы. Как только я вернулся с компьютерной командой ЦРУ, которая должна была прибыть на следующей неделе, Артур сказал мне, что Хэла Дойна Дитмасса переводят. Я взорвался.

— Как, черт возьми, мы можем заниматься каким-либо планированием, если жизненно важный персонал переводится сразу же, как только они знакомятся с районом? — я был в ярости. — Мы с Хэлом потратили четыре года на разработку этой работы, и как раз тогда, когда она действительно начинает приносить