Часовой памяти - Коллектив авторов

Мы выбрали пешее путешествие. Сожжённые остовы различной техники подтверждают правильность выбора. Пока ты идешь пешком, твои уши дают тебе десять секунд форы перед встречей с винтокрылым камикадзе, на колесах же всем правит его величество случай. Наш отряд сборный. Два инженера, я и снайпер. Снайпер Саня – огромный русский мужик с широчайшими плечами и пудовыми кулаками. Лицо серьезное, но открытое. Рассматриваю его экипировку. В руках многозарядный дробовик, а за спиной карабин на основе AR-15. Все оружие Саня взял с собой на СВО из дома. На русских просторах он увлекался охотой, а теперь решил своим хобби приносить пользу отечеству. Раньше он стрелял уток, а теперь сбивает FPV-шки. На его счету уже пять вражеских камикадзе.

В начале СВО ночь помогала, теперь же передвижения в ночи стали опаснее дневных похождений. Птиц с тепловизорами стало критически много, поэтому, как только заходит солнце, нужно спускаться в блиндаж либо лежать под антитепловизионным одеялом и молиться. Увидят – закидают сбросами.

Инженеры выставляют свои ловушки на «Бабу-ягу», а Саня уходит на «лёжку». Неправы те, кто говорят, что у русских нет никакой политики. Эх, философы, не были вы на передовой. Русские митинги проходят в окопах. Здесь полная идеологическая свобода, носи любую символику, придерживайся любых убеждений, спорь и доказывай. Имперцы, коммунисты, нацболы, да даже послушники встречаются в наших блиндажах. Спорим о тонкостях русской идеологии на полметра ниже уровня грунта. Повышаем голос, но тут нас резко обрывают. За секунду «ловим тишину».

Настало время охоты. Мы ждем в засаде, а винтокрылые убийцы ищут нас. Тут либо ты, либо тебя. Неверно рассчитал, промахнулся – и «Баба-яга» сожжет наш блиндаж. От осознания таких перспектив руки холодеют. Пока над нашими позициями висит «Мавик», но где-то поблизости уже заметили заветный трофей. Пульс учащается.

Хорошо, что ночи сейчас короткие. Четыре часа дикого сапиенса бодрят лучше любого кофе. «Баба-яга» в этот раз не явилась на дуэль. Она пролетела в пятистах метрах и отработала по соседней позиции. Вы скажете, что журналистская удача отвернулась от меня в тот день? Я с вами не соглашусь. Охоту увидел, с парнями поговорил, все остались целы. При текущих вводных это уже счастье. Выживает тот, кто остается незаметным. Впрочем, я об этом уже говорил.

Юрий Хоба[57]

Из цикла «Фронт за околицей»

Горсть репьёв на память о войне

Честно признаюсь, ждать милостыню от наших дам мы не стали. Воспользовавшись бесконтрольностью, я приволок под дворовую ель столик, разместил на нем яблоки, вино и стаканы, а гость благословил все это торжественным крестом.

Отведав даров виноградной лозы, закурили. Облачка легкого табака застревали в еловых ветках и бороде камчадала, словно потерявшаяся паутина. Казалось, это они, а не периодически срывающийся снег, издавали слабый шорох.

– Я думал, у вас, на Донбассе, грохочет, как в кузнечном цехе, а вышло наоборот, – подивился Петр. – В Атманае, когда ветер-низовка играет с морем, и то шума поболее.

Лучше бы гость промолчал, или сказал что-нибудь другое. Впрочем, чего требовать от человека, сон которого тревожат исключительно петухи и треск ворочающихся у берегового припая льдин.

Но здесь уже не треск припая, а кашляющая очередь разбудила тишину.

– Что это было? – спросил Петр.

– Война, – ответил я, и тут же уточнил: – Скорострельная пушка боевой машины пехоты. Пойдем-ка лучше в дом от греха подальше.

– Неужели так опасно?

– Как сказать… Иногда «гостинцы» и сюда залетают. Сейчас я один такой продемонстрирую…

– Подари. Соседям дома буду показывать.

– С удовольствием. Только спрячь хорошенько. Иначе на блокпосту отнимут.

К великому изумлению, замечаю, что борода камчадала трясется от беззвучного хохота.

– Что смешное вспомнил?

– Антонину… На блокпосту три часа промордовали. Антонина, чтобы согреться, почти весь термос чая выдула. Ну и подалась по малой нужде за какую-то будку. Да и скатилась колобком в окоп. Я её оттуда, как рака из норы, за ворот тащил… А отъехали с километр, вновь за обочину попросилась. Жаловалась по возвращении: «Горсть репьёв из колгот вытряхнула. В окопе нахваталась».

– Плох твой смех. На тех обочинах мин поболее, чем репьёв.

– Пугаешь?

– Предупреждаю на будущее. Обочины уже не одну жизнь забрали. А скольких покалечили, только травматологам известно.

Уж в небе осень колобродит…

Сентябрь сделал первые штрихи на полотне осени. Угадывается киноварная роспись листьев скумпии, высветленные холодами омуты и грустящие по ушедшему лету ивы.

Самым удачным ювелирным произведением я считаю берег вольной реки. Здесь каждая деталь подогнана с таким изяществом, что перстень Борджиа покажется грубой подделкой.

Сам же берег немыслим без плакучей ивы, которая так же печальна, как шалфей поникший. Они – словно сестры милосердия у изголовья умирающего бабьего лета.

Впрочем, скорбеть им недолго. Минует семь беспросветных месяцев, и ювелиры матушки-природы вновь примутся за работу. Они создадут такие шедевры, что ива вновь всплакнет. На этот раз от восторга и умиления.

Но есть на осеннем полотне и чужеродные детали: подстреленный из орудия пирамидальный тополь, сгоревшие заживо плоды шиповника и ржавые брустверы окопов, при виде которых обитатели речных плесов ощущают острый, как жало сквозняка, страх.

Осиротевшая тарзанка

Печальное зрелище – дряблая из-за недостатка воздуха лодка и переставший пахнуть бензином мотор, который чем-то напоминает укутанную тряпьем мумию египетского фараона. Я вытаскиваю сиротинушку на свет божий, сдираю с неё пыльный кокон и наливаю водой двухсотлитровую бочку. Но в голосе мотора явное недоумение. Это все равно, что заставить оперного певца исполнять арию Ленского в запертом чулане. Однако ничего лучшего, кроме бочки, я пока не могут предложить скитальцу речных заводей.

Война – малоподходящее время для продолжения отложенной экспедиции по изучению островов Кальмиуса. Берега главной водной артерии Донбасса обставлены кротовинами блиндажей и ржавыми табличками с многообещающей литерой «М».

По рассказам местных, рыбацкие тропинки совершенно растворились в окостеневшей траве, бельмами затянуло кострища, и только одинокая «тарзанка» продолжает раскачиваться над урезом воды, словно петля, на которой удавилось лето.

Точно такой же занозой, как брошенная «тарзанка», мне кажется рёв втиснутого в бочку с водой лодочного мотора. И я вполне разделяю его возмущение. Но увы, нет нам пути к речным плесам, которые по-прежнему обходят стороной зверь, птица и человек.

Тост под гром канонады

Смешинки тут же соскользнули с бороды гостя:

– Ты прав, как ни печально, – молвил он, баюкая в железобетонной ладони розовощекое яблоко. – Я сам, дурак старый, на блокопостах облажался. Дважды. С солдатом ВСУ общался на русском, с ополченцем – на мове, что, как мне сдается, им сильно не понравилось.

– Надо было на языке прадеда-немца.

– Увы, кроме «хенде хох» и «нихтс форштевень», ничего не знаю… Хотя, – молвил камчадал, – Антонина утверждает, что во сне после возлияния не по-нашенски лопочу. А на каком…

Завершить фразу помешала все та же боевая машина пехоты. А сдвоенный шлепок мин о сугробы за околицей